МЕСТО ДЛЯ ЖИЗНИ

Мы теперь часто вспоминаем то недавнее время. Первая быстрая реакция, которая требовала действий и торопила перемены, миновала. А у памяти хороший вкус. Остаются подробности, детали, как жили люди в Баку какие-нибудь пятнадцать лет назад и как жили до них, само это место для их жизни, где-то в середине восьмидесятых. Как уже далеко и как все-таки близко.
Замечательное чувство, когда выходишь беззаботный на улицу незнакомого города. Близкие открытия кружат голову, все умиляет, удивляет, ты готов без конца останавливаться, заходить в ненужные магазины, интересоваться газетами, ценами, названиями улиц, выглядывать, где именно море, где центр, где старый и новый город. До всего хочется дойти самому, без подсказки, как в детстве, которое только одно и знает цену новым впечатлениям. Хочется сидеть в чайхане, бежать на базар, идти на пляж, ехать к шахскому дворцу, кататься на фуникулере, поглощать шашлык и виноград, заниматься этим всем сразу и одновременно, подтверждая собственным опытом известный факт, что бездельники и есть самые занятые люди на свете.
Оказавшись в чужих краях, тем более на юге, душа немедленно жаждет экзотики. Не увязывая ни с чем конкретно, она ждет ее, как откровения, как чуда. Она ищет оживления образов и картинок, забытых в глубинах сознания, а теперь извлеченных по случаю личного прибытия на место осмотра. Заранее известно все или почти все, что мы потрудились когда-то услышать, узнать и запомнить. Детские сказки, кино, анекдоты о евнухах, былинный интерес к женщинам, особенно блондинкам (из-за чего женщина, обойденная на улице таким вниманием, чувствует себя несколько задетой), ковры, пряности, верблюды, одуряющая жара, иглы минаретов, похожие на боеголовки ракет. Все эти элементы сказочной реальности, обрывки фантастических повестей и достоверных кинопутешествий к берегам далеких каналов и арыков, превращающих пустыни в цветущий сад (и как мы неожиданно узнали: море в пустыню), требуют нашего присутствия. Немедленно. Пока еще не все сфотографировано, раскуплено и съедено. Чтобы можно было потом небрежно бросить новым паломникам, изнемогающим под грузом фруктов и впечатлений:
— Сейчас, конечно, не то. Видели бы десять лет назад.
Туристу нужно именно то, что открыл и застал он сам. И вот оно — лучшее подтверждение причастности: фотография или слайд на экране или (попроще) белой простыне. Зима за окном, а здесь.... Вот море, вот чайхана, это ишак, опять море. А вот я. Неужели не видно? Вон в шляпе, женщина — экскурсовод, о которой я рассказывал, а сверху голова. Это я. Нет ничего нового под восточной луной: ни в чайхане, ни в ишаке, только собственное личное пребывание здесь и в это время.
Разбуженное воображение трудно остановить, оно ведет за собой, как фортуна — каждый порыв, каждое движение сулят выигрыш. Реальность выпадает из фокуса и оборачивается фантастикой. Досужий ум не терпит простоты, он ищет тайну. Мир незнакомой улицы открывается волшебным и причудливым образом. Нет знакомых ориентиров, когда само движение не сулит ничего нового и лучше подъехать одну-две остановки. Нет ощущения узнавания лиц (не по одному, а всех сразу), нет вялой реакции на знакомые вывески (зайти — не зайти), нет скуки. Каждая витрина, каждый метр уличного пространства сулят нечто неожиданное, выхватывают отдельные объекты, детали, заставляют искать их назначение, нити взаимодействия с этими чужими озабоченными людьми, никак не переживающими сейчас ощущение праздной восторженности.
Мир восточного города — в значительной степени мир торговли. Продажа готового продукта — завершение и венец достойных трудов. Высшим доказательством смысла существования объекта является возможность его реализации. Торговля — убедительнейшее оправдание бытия в масштабах отдельно взятой личности, она даже эквивалент самой личности, не предполагая за ней ничего, кроме суммы денежных накоплений. Но разве этого мало? Символы власти растворяются во власти денег, богатство придает власти не только респектабельность, но и законность. Бедный начальник — дитя революции, не способен пережить свое время иначе, чем сделавшись богатым. Бедный не имеет права претендовать на власть над более богатым большинством. Разорение этого большинства лишь только первый, хотя и самый решительный шаг такого рода власти. А потом неизбежно приходит время поисков нового устойчивого состояния. Призывы учиться торговать — появление аппетита после затяжной болезни, первый признак, что именно с этих пор все станет хорошо и здоровье пойдет на поправку. Торговать — значит быть при деле. Народ, поглощенный торговлей, трудно раскачать на что-либо другое, даже более значительное с точки зрения того, кто раскачивает или собирается это сделать. Сначала нужно отобрать товар. Восток, знающий вкус торговли, всегда останется более консервативным по сравнению с бойким и живым Западом, переживающим ощущение сделки — либо обыденно ввиду доступности товара, либо слишком напряженно в результате долгого стояния в очереди. Материализм востока лежит не в области философии, а в сфере торговли и не нуждается в доказательствах из истории обезьяны, освоения космоса и сравнения с черепом первобытного человека на лекции в планетарии (опять же бывшем соборе или костеле). Восток самодостаточен в отличие от суетливого рвущегося из собственной кожи запада. Молодой усатый красавец, возвращающийся домой после дневного сидения за прилавком галантерейного лотка (разноцветные пояса для брюк, свешенные пряжками вниз, полиэтиленовые кульки с чудо-блондинкой у дверцы лимузина) не испытывает прустовской меланхолии. Фауст невозможен. Сияющая, будто начищенная средствами бытовой химии, луна — не сладкий ввергающий в безумие яд, а средство укрепления психического здоровья, наглядная агитация в царстве грез, практическое пособие по достижению гармонии и счастья. Мир разумен и власть Всевышнего очевидна. Ввиду этой очевидности, сам вопрос: есть Аллах или нет Аллаха, — не принимает яростную традиционно европейскую форму мировоззренческих баталий. Даже приводя себя в порядок после туалета, мусульманин следует указаниям Корана. Гигиеническая процедура соответствует высшему повелению и служит постоянным напоминанием о мудрости Того, кто устроил этот мир единственно правильным образом. Система обыденных ритуалов удачно дополняет намаз, расписана до мелочей, прилагается само собой без дополнительных затрат и усилий, как хлеб в ресторанном меню. Гармония подразумевается, не требует стояния на носочках и напряжения позвоночника, чтобы дотянуться и заглянуть. Искусство каллиграфии ценится на Востоке превыше других искусств. Все, что нужно мусульманину, уже расписано и оформлено до мелочей, но нет предела в совершенстве повторения. Если бы родоначальники христианской теологии догадались приложить (пока было еще можно) правила хорошего тона и советы по личной гигиене в качестве практического комментария к катехизису, насколько бы это упростило последующую борьбу умов, сняло ожесточение дискуссии, где каждый сидит у своего выключателя и спорит о преимущественном праве зажигать свет одной-единственной лампочки. Достаточно определить нормы поведения, согласиться с тем, что в земную жизнь верят все (по факту личного присутствия), а уже потом подбирать критерии для различения плохих и хороших, не забыв при этом определить себя самого. Предопределенность — удел Востока. Она создает мистиков для индивидуального постижения смысла бытия, как христианство рождает спиритов в качестве побочных детей религии. Чтобы по-новому взглянуть на природу вещей, здесь не нужно собираться по ночам вокруг деревянного столика, обретая символы веры в собственном простодушии и отсутствии заметных признаков шарлатанства.
Говорят, что Восток мудр, как ребенок. Он признает мир таким, каков он есть, будто видит его впервые с богатством, бедностью, сладострастием и жестокостью. На все воля Аллаха. Обретая истину в последней инстанции, человек Востока доподлинно знает Того, чей лик ему так и не удалось узреть. Религиозный агностицизм — огромное пространство идеологии. Всеобъемлющий ритуал и грандиозность зрелища делают просто немыслимым желание заглянуть за кулисы. Театр здесь заменяет базар, а реальное действо и актерство представляют нечто совсем схожее и вовсе неразличимы.
...В Баку, как нигде, хорошо вписалась архитектура пятидесятых годов. Здесь нет московских небоскребов со шпилем, словно штырем в месте сбитой головы на цоколе могильного памятника (сравнение пришло мне в голову во время прогулки по некрополю Донского монастыря), с тяжелыми ватными плечами в развороте боковых корпусов. Такой же киевский и такой же нелепый рижский, отставленный, на счастье, подальше от вертикалей старого города. В них тщеславие и поза, и некоторая отстраненность от места собственного пребывания, как будто у франта, угодившего в недостаточно возвышенное, по его понятиям, общество, к которому нужно притерпеться, пообвыкнуть, пережить проявленное к себе равнодушие. В Баку не так. Городу повезло. Здесь уклонились от водружения шпилей, видно, по причине их полной чуждости местной архитектуре. Зато всего остального с избытком: колонн, арок, фонтанов, глубоких ажурных галерей, пышного декора, нарядных променадов в акварельных смешениях света и тени, — всего, что можно только пожелать из славного архитектурного прошлого, достойно пережившего наветы, пренебрежение и застой. И вот выплывает жилой дом — розовый массивный столб, помесь слона и птицы фламинго, обвитый галерейками, плетением винограда, гирляндами сохнущего белья, — зрелый символ достижения и будничности земного счастья. Вот оно, прямо перед нами. Разве древние зиккураты, висячие сады не были такими же символами? И разве трудно вообразить уже не Семирамиду (царица не станет сушить белье на глазах любопытных подданных), но вполне демократичную девушку (обязательно красавицу!), поплевывающую арбузные косточки из пышных зарослей последнего этажа, верхней каюты каменно-зримого корабля счастья.
Неподалеку от этого дома — центральный кондитерский магазин. Выбор здесь самый разнообразный, дополнительно подтверждает приверженность востока к сладкому. Возле выхода меня поджидали. Некто, не очень заметный, задал традиционный вопрос:
— Откуда приехали? Из Москвы?
— Из Киева.
— Нравится у нас?
— Нравится.
Следующий вопрос оказался неожиданным: — Синагогу посетить хотите?
— Хочу, — я не раздумывал.
Двинулись вверх по улице, предупредительно уступая друг другу дорогу на узком тротуаре. Спутник был моложе меня и выглядел буднично: заношенные брюки многолетнего пользования, пиджак, растоптанные белые кроссовки. Нос мясистый, глаза близко посажены, прикрытые толстыми веками, из-за чего вид полусонный, как у ночной птицы. В придачу с густой, торчащей во все стороны угольной шевелюрой. Тип был семитский, даже демонстративно семитский. В руках у нового знакомого была коробка конфет и плитка шоколада.
— Иду вот к одному, — поясняет мне. — Вместе работаем, а дедушка у него — девяносто лет. Позвал о жизни поговорить. Конфет купил.
— Тоже еврей? — я проникся уважением к теме беседы и мудрости старца.
— Нет. Почему еврей? Азербайджанец.
Я так и ахнул: Вот он — Восток. Сидят себе юноша и старик и беседуют о жизни за чаем с конфетами. Такие вот беседы в этих улочках, неприглядных и однообразных с виду. С глубокими подворотнями, с заборами, опутанными трубами хозяйственного назначения. А там внутри другая, настоящая, не парадная жизнь. Трудовая и праздная. Вон, айва, отягощенная плодами, выглядывает, запах жареного мяса плывет, дразнит, вон еще ковер расцветает в окне второго этажа. Голоса слышны. Хорошо. Сидят себе и рассуждают. Чай пьют.
— Вечером гости?
— Почему вечером? Сейчас пойду. Только вас провожу.
— Действительно, почему вечером? — веду я внутренний монолог. — Он сейчас и пойдет. В том и дело, чтобы собраться днем, на свежую незамутненную голову. Важнее нет, чем осмысление жизни, а мы его на вечер оставляем. Еще под водку, — развитие идеи привело меня в восторг.
— Мы все — немного животные, — продолжает рассуждать мой спутник. — Чувствуем это и людьми больше хотим стать.
Тем временем мы почти поднялись по затененной улице, где была прохлада и распахнутые двери мелких магазинчиков, мастерских, вход в подвальчик, почти неприметный, как нора суслика. Везде шла жизнь, деятельное копошение, а в дверях подвальчика стоял восточный мужичок в белом халате и поглядывал снизу вверх дерзким взглядом соблазнителя и зазывалы. Все это мелькнуло и проехало.
— У нас в семье раввины. Четырнадцать человек. Говорят, с шестнадцатого века, а с восемнадцатого я их на память знаю. Сам я рабочий, отец тоже, уже не раввин. Инженер. Хотя он теперь обрезанием занимается. А я просто в конторе работаю по наладке. Пришли. Заходите. Я вас проводил, вы мне позвоните. Вот телефон.
Попрощались у распахнутых ворот. За забором было невысокое здание с полукруглой крышей, смахивающее на ангар или оранжерею. Синяя звезда на белом фронтоне удивляла количеством ножек, некоторой избыточной мохнатостью звездного облика. Я натянул на голову ярко-красную жокейскую шапочку и прошел во двор. С близкого расстояния здание еще более напоминало ангар, но явно не военный, а скорее овощной, нечто вроде хранилища для картошки. Скамейки стояли вдоль стен пустые. Я миновал тамбур, спустился по ступенькам и оказался в прихожей, смахивающей на вестибюль сельской амбулатории. Когда-то я работал в такой и сохранил впечатления. Коричневая краска на полу сплошь облезла. Но чисто. Очень неказистые откровенно кухонного вида табуретки, стол под старой-престарой затертой до белизны клеенкой плотно задвинут в угол, видно, для устойчивости. По ощущениям что-то напоминало детство, может быть, крайней упрощенностью предметов и библейской точностью их назначения. Можно вообразить, как ангелы слетаются сюда передохнуть после душеспасительных трудов, рассиживают за этим столом, вздыхают среди несколько демонстративной бедности, поводят натруженными плечами, пока сброшенные крылышки дожидаются в углу, готовые к продолжению полета. Лопатки — рудименты крылышек — присутствуют и у нас, казалось бы, заслуживают прозревающего взгляда. Но нет, внимания на них почему-то не обращают, не то, что на копчик. О нем только и разговоры — убедительное доказательство отпавшего хвоста. Можно пальцем потрогать. Вот он где был. Чувство греха неожиданно переросло в чувство вины, излечивается сеансом психоанализа и доступно для обозрения субъекта, как только что удаленный зуб в блестящих щипцах зубодера. Именно эта очевидность лишает зрение перспективы. Пора возвращаться к истокам. Бессознательное не заменяет душу и, если договариваться, то с ангелами. Только с ними. В это время их здесь вряд ли застанешь, как-нибудь попозже, ближе к вечеру, в сумерках. Место просто обязывает. Я прошел в узкий коридор и вступил в молитвенное помещение, приобщаясь к той половине моих предков, в чьих жилах текла еврейская кровь.
Пафоса смирения, который часто настигает атеистов при осмотре культовых сооружений, я не испытал. Некоторое смущение было сродни ощущению бестактности интеллигента, мешающего занятым людям делать важнейшее дело. Но и смущение оказалось лишним. Я попал в клуб, где еще и молились. Или предбанник (совсем богохульственное сравнение), где благодушные клиенты время от времени вспоминают, что неплохо попариться и окунуться, а между омовениями продолжают вести один нескончаемый разговор. Впрочем, если тело заменить душой, то сравнение может пригодиться. Тем более, что белизна талесов напоминает о простынях, а синий цвет — о воде. Молящиеся сидели вдоль стены, а некто на кафедре, явно облеченный ответственным саном и полномочиями, сейчас сибаритствовал, развернувшись лицом к публике и боком к бархатной шторке алтаря. Если бы я был директором, нагрянувшим на школьный урок, все присутствующие должны были бы получить двойки по поведению, а сам педагог, столь откровенно пренебрегающий обязанностями, отстранен и сурово наказан. Как так можно. Я скромно уселся возле входа, и стал не столько смотреть, сколько внимать, упиваясь фантастической обыденностью разговора. Беседа велась громко, и визуальный контакт делал меня, пусть не участником, но полноправным слушателем.
— Я сидел, как на иголке, все эти дни, — рассказывал крупный мужчина с повышенным выражением значительности в лице, которая нередко выдает тщеславие и является, как я убедился, частым выражением лиц такого типа. — Да, как на иголке, — он поерзал на стуле. — Так вот. Вы знаете ГлавАПУ? Это у них Аптечное управление. Я скажу, это — то учреждение. — он поправил талес каким-то зябким движением. Жест этот мне запомнился. Так в кино учительница трогает пуховой платок, проверяя, на ночь глядя, контрольные работы. — Так вот, я был в этом АПУ, — тут рассказчик вдруг вскочил и заходил вокруг кафедры, держа молитвенник в вытянутой руке, а другой придерживая накидку. При этом он громко бормотал нараспев в жанре мелодекламации. Подключился и человек на кафедре. Он уселся, как положено, и тоже возвысил голос. Судя по предыдущему разговору, молитва была во здравие. Так я предположил. Остальной народ не вмешивался. Закончив молитву (теперь я решил, что это могла быть и жалоба), рассказчик уселся на место, как возвращается, покружившись, на свою ветку вспугнутая птица, и горько продолжал без всякого перерыва в теме. — Я не могу видеть, как она мучится. Масло облепихи я не могу достать. Вся нога, вся...
Я стал размышлять о чем идет речь. Ожог, трофическая язва... — Откуда, молодой человек? — услышал я в свой адрес. Как бы отозвавшись, рассказчик глядел на меня с безразличием, которое как раз и выдает любопытство.
— Киев.
— Киев? — тут он спросил еще нечто. Я не понял.
— Еврей?
— Еврей.
— Какой?
— Что какой?
— Какой еврей? — мое незнание языка вызвало общее удивление.
— Киев, — я развел руками, показывая, что более определенно сообщить не могу. Хоть и хочу.
— Европейский, — пояснил откуда-то сверху женский голос. — Европейский еврей.
Сверху над входом оказалась еще галерейка. Недалеко от меня, прямо над прихожей, через которую я попал в зал. Только теперь я ее заметил. Там были места для женщин. Их молитвы должны были возноситься отдельно, не смешиваясь с мужскими. Галерейка была задернута занавеской, только угол приоткрыт. Оттуда выглядывали два немолодых женских лица.
— Европейский еврей, — повторили женщины хором с гордостью классификаторов, подтвердивших существование редкого вида. Несмотря на территориальное разделение, никакой почтительности к мужскому полу в голосах не наблюдалось. Скорее наоборот. Женщины использовали дискриминацию для создания заднескамеечной оппозиции, поглядывали буквально свысока на творящееся внизу действо, оставляя за собой право на комментарии. Ситуация выглядела вполне демократично, даже по-семейному.
— Европейский еврей, — важно повторил мужчина. Он как будто не расслышал подсказки, только повел носом, как голубь, у которого склевал зерно дерзкий воробей. Все помолчали, пока мой собеседник обдумывал следующий вопрос.
— Как там наши? — Он выделил слово многозначительной интонацией. — Держатся?
— Держатся, — уверенно сказал я.
— В синагогу ходите? — он заподозрил что-то неладное.
— Не всегда, — правым боком я ощущал ерзанье на галерке, именно оттуда можно было ждать неприятностей. Сверху как раз затараторили. Видно, мнение обо мне сложилось.
Тем временем, лидер, сидящий за пюпитром, закачался и громко запричитал, перемежая плачущие и требовательные интонации. Все вскочили и пошли хороводом вокруг кафедры, держа молитвенники в вытянутых руках, и тоже запричитали, напоминая стаю растревоженных гусей.
— Молитвенник дать? — через стул от меня, возле выхода разместился человек совсем пролетарского вида, неотличимый от азербайджанца. Талеса не было, а большая плоская кепка путала картину. Только улыбка была еврейская — смесь предупредительного внимания и доброжелательности.
— Не нужно. Я читать не умею.
— Совсем не умеете?
— По-еврейски не умею, — уточнил я.
Он со вздохом покачал головой, как будто мои признания сошлись с описанием грозной болезни, при которой сам факт жизни мог считаться чудом. Лицо выразило крайнее сочувствие. Я видел, он колеблется. Потом положил на стул между нами потрепанный молитвенник. Он предлагал мне все, что имел, редкое средство, которое одно и могло помочь самым невероятным образом. Я взял молитвенник, положил на него руку и держал на коленях нераскрытым. Я был тронут и проявлял уважение. А сам с изощренностью скептика процеживал впечатления: — Значит, так. Вид европейский. Ареал распространения от Атлантики до Урала. Неприхотлив, но капризен... Ничего интереснее я придумать не мог.
В зале между тем пошли перемены. Возник маленький, но чрезвычайно важный человечек с брезгливым выражением лица, которое можно было определить как высокомерие выскочки. Что-то было неприятное в сочетании свеже-розовой кожи и достаточно прохладного взгляда, пожалуй, даже рыбьего. Эдакий мандаринчик с перекинутым через плечо покрывалом поверх солидного синего костюма, белой рубашки и галстука. Экипированный даже с некоторой ритуальной лихостью, он будто выехал на джигитовку перед лицом Б-га, гордый собственной неуязвимостью и, пожалуй, действительно защищенный от всего, кроме претензий собственного я, обязывающего к подвигам. Публика оказывала новоприбывшему знаки внимания. И по мне скользнул его взгляд, объяснения, по-видимому, были даны, взгляд сместился дальше, острый, как луч пограничного прожектора.
Тут я должен с прискорбием уточнить, что ирония моя — не более, чем оружие скептика, неспособного пробиться к вере доводами рассудка или (хочется, чтобы это случилось) метафизическим озарением. Насмешка, прячущая отсутствие любви, смахивает на отчаянную попытку изнасилования, как на последнее средство лечения от импотенции. Слабые религиозным духом имеют право на героизм, и они не отдадут это право сильным, тем более, что те в нем попросту не нуждаются. Цена сомнения и неверия, в принципе, одинаковы, но все течет, и ирония оборачивается верой, пока вера оборачивается тщеславием. Вольтер боролся с богом, как собака борется с пустой консервной банкой, привязанной к собственному хвосту. Стоит только начать двигаться.
... Когда наблюдаешь эдакого дядю, расхаживающего с видом апостола, брошенного на укрепление низовой религиозной организации, то ручейки веры и неверия, мирно текущие рядом в душе скептика, бурно вздуваются и разом выходят из берегов.
Клубная атмосфера — источник моего удовольствия существенно изменилась вместе с прибытием надутой личности. Будто металлические пылинки, разбросанные до того сами по себе, попали внезапно в магнитное поле и организовались в упорядоченную, но банальную структуру. Стало скучно, захотелось уйти. Другое, как бы встречное ощущение протеста, тем не менее заставило меня побыть еще немного под господним кровом, который не делил своих чад по территориальному признаку и пекся обо всех (и обо мне упрямом) одинаково. С видом безразличия я оглядел стены, утверждая законность пребывания в них, так сказать, явочным порядком. И только потом поднялся. В предбаннике было некоторое столпотворение. Центром композиции служил старик, одетый весьма солидно и озиравшийся несколько беспомощно, как глухонемой. Руку можно было дать на отсечение — иностранец. Такие хорошо сохраненные старики встречаются только там. Можно вообразить, окончив земные дела, передав детям магазин или банк, они уже отчитались где-то там наверху и отправлены пока погулять под расписку, неподвластные действию земного времени. Вплоть до полного прижизненного мумифицирования, такого, что и хоронить жалко. Сильная личность уже стоял перед иностранцем и вкладывал пухлую пятерню в иностранную ладонь, знакомую с волшебным ощущением доллара. Стоило за такую подержаться. Голова надменного соотечественника, склоненная чуть набок, упиралась иностранцу в живот с видом самого примитивного подобострастия.
— Откуда гость? — я как раз попал на начало знакомства, и вопрос был почему-то по русски понятен.
— Лос-Анджелес, — гордо объявил некто третий, невидимый, приклеенный к дальнему от меня боку пилигрима.
— Еще один подвид, — думал я, выходя. — Самый перспективный. Еврей американский. За воротами шапочка была не нужна. Шофер интуристовского авто равнодушно дремал у стен чужих святынь.
...Прошло три недели прежде, чем я решил позвонить старому знакомому. За это время я съездил в Ленкорань, исходил Баку, уже собрался домой, а пока томился от безделья. Созванивался долго. Но время есть и трудности не останавливают. Наоборот, только укрепляют желание встретиться. Раз за разом отвечает тоненький женский голос, и всегда ему вторит детский плач. Сколько там детей, не может один младенец все время вопить? Но самого абонента нет. Звоню совсем поздно, и вновь неудача. Человек вернулся в состоянии крайней усталости, теперь спит.
Но наконец застал. Напоминаю о себе, и абонент тут же нараспев, с некоторой торжественностью называет мое имя, отчество и фамилию. А в конце совсем уважительно добавляет профессию. Как будто зачитывает с бумажки. Или память хорошая. Отсюда и торжественность, есть чем гордиться.
Встречаемся днем. Солнца нет, атмосфера унылая. Ни жарко, ни холодно, ветер метет вдоль улицы пыль, завивая столбом, как нерадивый дворник. Мой спутник озабочен. Ему хочется пройтись со мной по городу, но работа ждет.
— Вчера не был, — говорит он. — Йом-кипур — судный день. Не мог пойти, совесть бы заела. Как можно в такой день работать? Да. Сегодня думаю: идти или нет.
— Идти, — благоразумно решаю я. — Но не надолго. Покажись, дело сделай. Я пока погуляю, тебя подожду.
— К клиентам нужно. Просто должны в бумаге расписаться, что я был. И все. Профилактика.
— Знакомого зовут Рамиш, он работает наладчиком бытовой аппаратуры. Работа много времени не отнимает, но нужно приплачивать мастеру, который закрывает наряды.
— Так положено. Везде в Баку, не только у нас. Я пока платить отказался. Дома трое детей маленьких (отсюда и плач), самому деньги нужны. Сейчас у меня с ним конфликт. Так что нужно на работу выходить. К концу дня появляться обязательно.
Мы идем сквозь Баку к его конторе. К осени здесь привыкают постепенно, как привыкают к пожилому возрасту. Нет знакомой осенней тоски, ощущения утраты. С осенью легко смиряются. У бакинцев свой биологический ритм — южный, не похожий на наш. Отсюда и воспитание. Купаться в конце сентября? Здесь это почти такой же подвиг, как купание в проруби. Можно, конечно, почему нет. Но зачем? Все, что нужно, отпускается природой щедро, в изобилии, зачем ещё что-то придумывать. Зачем ненужные усилия и тревоги? Когда и так хорошо. Мухаммед прошел сквозь небесные сферы, спустился на землю, расписал правила и порядки четко и нерушимо. Путаница и ссоры начались позже, на стадии интерпретации и внедрения небесных инструкций. Но это уже человеческая проблема. Аллах не станет повторять каждому. Мудрость тоже нужно уметь принять и переварить, не всякая еда хороша для голодного. Вот сейчас в Баку проходит Всемирный конгресс деятелей ислама. Белые бороды многочисленных старцев являют оплот консерватизма. Для реформы нужен интуристовский парикмахер с острыми ножницами, но все парикмахеры попрятались, боясь заклятий Аллаха. Каждый старец вещает непосредственно от Высочайшего имени. Сунниты, шииты, суффиты, исмаилиты и все прочие — представлены здесь, за исключением, пожалуй, старика Хоттабыча. Теоретики и практики, они призывают Восток к миру и отправляются в черных лимузинах к могилам мучеников. Там они возвещают о грядущем торжестве мрачной справедливости.
— Мусульмане — очень терпимые люди. — Рассказываю я содержание прочитанной перед поездкой книги. — Христиане и иудеи жили здесь в средние века более-менее спокойно. Даже рабов могли иметь. Правда, мусульманский закон запрещал им ездить на лошадях. На ишаках, пожалуйста. Но в суровые времена иноверцев заставляли носить на шее камень, для христиан — крест, а для иудеев — нечто похожее на тельца. Причем во время религиозных раздоров и потасовок вес камня увеличивали. Но следили за этим не сильно, можно было не носить. Простая формальность. В средневековой Европе в эти годы с евреев три шкуры драли, резали направо и налево.
— Мусульмане — хорошие люди, — соглашается мой собеседник. —Хотя религия ничего не решает, человек решает. Я еврей, так. И я тебе скажу, еврей может обмануть хуже любого мусульманина.
— А какой вывод? — я задал не самый умный вопрос.
— У каждого свой принцип. Я, например, для себя решаю. Главное, не делать никому плохо, потом можно думать о собственной выгоде. Смотри. Мне на днях один дал стекло для духовки за пять рублей. Я ему раньше одолжение делал. Стекол нет нигде. Дает, говорит: продай клиенту, разница будет твоя. Я прихожу, знаю, у кого стекло разбилось. Вот, говорю, тебе стекло достал. Десять рублей. Сам думаю, пять рублей на этой операции получу. А тот руками себя за голову взял, так. Ты что, говорит. Какие десять рублей? Оно в магазине четыре стоит.
— Почему в магазине не купишь? — спрашиваю.
— Нет там.
— Ага. А мне, думаешь, оно с неба за красивые глаза свалилось. Если в магазине его три года нет.
— Нет, не за красивые, — говорит он. — Шесть рублей, прошу, возьми. Больше у меня нет.
Я вижу, живет он небогато. Почти бедно живет. Что, я думаю, так и буду это стекло тащить за собой. Лучше доброе дело сделаю.
— Сделал?
— Сделал, конечно. Взял шесть рублей, стекло ему хорошо вставил. Я так делаю, как никто не делает. Сто лет простоит. А, между прочим, вставить — рубль пятьдесят. Так что я еще потерял. Но теперь ему легко, и мне легко. Потому что доброе дело сделал. Разве плохо?
— Хорошо, — подтвердил я.
— Мусульмане — народ хороший, — развивает мысль мой собеседник. — Но они совсем не такие, как мы — евреи. Я хочу свой язык иметь, свою религию. Вот тогда я с ним равный буду.
— Я читал, — продолжал я делиться информацией, — что в старые времена многие христиане и иудеи обращались в ислам, чтобы иметь побольше жен. Или чтобы занять более высокую должность. Но особенно из-за жен. Тут они мусульманам завидовали. Одного такого визиря вызывает к себе шах. Идут к нему, узнают, молится. Докладывают шаху. Тот говорит: ждите. Они ждут. Потом опять идут. Опять молится. — Что с ним делать? — спрашивают у шаха. — Не отвлекай его, — говорит шах. — Пусть молится, пока совсем не устанет. Все новое имеет свою прелесть.
— Конечно, — вздохнул мой спутник, — я очень, например, красивых женщин люблю. Просто даже смотреть. Она по улице идет, я стою, незаметно смотрю. Для красивых женщин нужно много денег, у меня таких нет. Видишь, как стекло продал. Такая коммерция. Домой прихожу поздно, жена спит. Даже хочешь разбудить, как мужчина, а потом жалко становится. Глупо, да? Я думаю: дом, дети — все на ней. Устает вечером, очень спит крепко, ночью еще к детям вставать.
— Трудновато, — посочувствовал я.
— Ничего, — произнес Рамиш уверенно. — Я терплю. Потому что знаю, я буду очень богатым человеком. И, наверно, скоро.
— Как так?
— Один человек мне предсказал. Я ему очень верю. Слушай, мы пришли как раз. Погуляй пока, прошу. Я свои дела быстро сделаю. И еще походим. Так?
— Так, — охотно соглашаюсь я.
Время прошло незаметно. Я прошелся по набережной, глядя на потемневшее неприветливое море. Точно в срок мы встретились. Рамиш был доволен собой. Он переборол душевную слабость, быстро обошел клиентов и теперь был свободен. Только в конце рабочего дня нужно еще подойти, отметиться.
— Поехали ко мне, — пригласил он.
— Поехали. Только давай сначала перекусим чего-нибудь.
Мы проходили мимо большого элеватора, здание как-то неуклюже затесалось в самый центр современного города. Возле элеватора деятельно сновал маневровый паровоз. В воздухе висело облако белой мелкой пыли, и ветер загонял ее в улицы.
— Что это элеватор здесь? — спросил я.
— Строил один человек. Я от родителей своих слыхал. Пока идем, расскажу.
Когда-то в Баку жил один человек. Еще до революции. Умный человек, но бедный. И от этого неуверенный в себе. Как это? Невроз имел? Да, невроз. Честным трудом, конечно, зарабатывал, но много у него не было. Хотя он и каменщик был, и плотник, и писать-считать умел. В школе почти совсем не учился, все сам. Родителей своих не помнил, только бабку, потому что вырос у нее. И она ему говорила, что он когда-нибудь должен очень богатый стать. Он смеялся: как так, а она говорила, что ей на него нагадали. Здесь тогда много всякого народа было: цыгане, персы. Такие люди, что гадали, лечили, сглазить могли. Все будущее наперед могли сказать. И про него сказали, что он будет богатым. Очень богатым. Он еще бабку спросил, а счастливым? Она говорит, счастливым — это не знаю, ты сам должен чувствовать, никто за тебя не решит. А богатым будешь. Но пока он хороших штанов и рубашки не имел. И с женщинами не гулял. Была у них в квартале одна девушка. Отец ее был грек, она, значит, гречанка. Они большую лавку держали, дружили с начальством. Она в русскую гимназию ходила, музыке училась, петь училась. С нотами ходила. И этот человек ее полюбил. Со всей силы, он молодой был. Ну, конечно, к ней даже близко подойти не мог. Что он ей скажет? Бедный я? Плотник я? Она, как козочка, на него издалека смотрела Что она? Не понимает ничего, играет на пианино. У греков тогда родители все решали. Думали ее за русского выдать, конечно, чтобы богатый был. Она заслуживала, честно. А для этого человека она была, как жар-птица в небе.
Как-то поехал этот человек недалеко за город. Там была городская свалка. Он думал себе всякий материал для дела присмотреть. Ерунду, знаешь. Собрал свои палки-шмалки, кирпичи, а потом дальше к деревьям отошел, чтобы в тени лечь и отдохнуть. Прилег и чувствует, что земля под ним очень горячая. Солнце, конечно, но все равно слишком. А тогда как раз про нефть стали говорить. Он газеты как-никак читал как грамотный человек, новостями интересовался. Что-то у него в голове стукнуло. Принес он лопату, яму небольшую выкопал и видит, наружу нефть выступает. Просто чудеса, потому что там никто не придумал искать. Он яму назад забросал, сам пошел домой и думает изо всех сил, как быть. Нашел он эту нефть, допустим. Пойдет, скажет. Над ним посмеются, и потом себе заберут. Даже если земля никому не принадлежит, нужны деньги, чтобы этот участок купить. А потом еще на оборудование, работу. В общем, нужен капитал. А где его взять? Значит, все равно нужно искать богатого человека, делать с ним предприятие. А у него даже знакомых таких нет. Ходит он, ходит, уже голова болит от мыслей, но ничего придумать не может. Почти решил махнуть на это рукой, тем более, что он неуверенный в себе был. Не имел нахальства, чтобы такое дело сдвинуть. Но тут с ним случилась еще одна история. Известно было среди людей, что он каменщик хороший. И вот за несколько лет, как он нашел эту нефть, приезжает к нему домой человек. — Вы, я знаю, каменщик? — Да, каменщик. — Тогда я вам хочу предложить поехать со мной и сделать работу. Но с одним условием. — С каким? — С тем условием, что вас туда и обратно привезут и отвезут с закрытыми глазами. Чтобы вы дорогу не видели. — Это еще почему? — он спрашивает. — Потому что такое условие. Не хотите, как хотите. Могу только клятву дать, что ничего за этим плохого нет. — Хорошо, — говорит он.— Я согласен. Мне работа нужна.
Приезжают за ним ночью, сажают на извозчика, глаза завязывают и везут. Долго везут, но он не знает, может, его кругами возят, чтобы след запутать. Хотя, конечно, он об этом не думает, как человек честный. Наконец приезжают. Приводят его в какую-то комнату, развязывают глаза. Обычная комната, сидит старик, приглашает пить чай. Остались они вдвоем. Окна на улицу закрыты, лампа горит. А на стене висит большой старый ковер с рисунком. — Если вы согласны на мои условия, — говорит старик, — я скажу, что вы должны сделать. Вы меня не знаете и никогда знать не будете, а я о вас знаю, что вы — честный человек.
— Что я должен сделать?
— Мы сейчас с вами этот ковер снимем, и вы сделаете дырку в стене. Достанете оттуда камни. Потом я кое-что туда положу, вы камни на место поставите, дыру закроете. А потом побелите всю комнату, чтобы нигде следов не осталось. Пока не сделаете, будете жить здесь, не выходя. Потом вам глаза завяжут и домой отвезут. Здесь работы на два дня, а я вам заплачу за двадцать. Но тут вам нужно порядочность проявить. Вы, когда домой приедете, про это дело забудете. И никому не будете говорить. Согласны?
— Согласен, — говорит этот человек.
Сняли они ковер, вынули камни и под фундамент опустили какой-то ящик. Комнату побелили, ковер опять повесили на место. Что в таких случаях прячут? Деньги, конечно. Но этот человек, как обещал, про все забыл и никому не рассказывал. Свое он честно получил, и все. Прошло с тех пор несколько лет, ходит он по городу и думает про свою нефть. Что с ней делать? К кому идти? Ничего не может придумать. Идет по какой-то улице, глаза случайно поднял и видит, собираются какой-то дом уничтожать. Уже начали, одной стены нет. Тогда такое разрушение, не торопясь делали, бульдозеров не было. Смотрит он на разрушенную комнату и на единственной стене видит ковер, который они когда-то снимали со стариком, а потом опять на место повесили… Он его хорошо тогда запомнил. Ковер, хоть большой, но старый, никому не был нужен. И сейчас он висит. Остановился этот человек, чувствует, как сердце в нем стучит. Тут как раз один стоит у дома напротив. Этот человек к нему подходит и спрашивает: — Чего это дом уничтожают? Я недавно здесь ходил, вроде, не собирались. И дом еще хороший был.
— Э-э, — ему говорят,— здесь большое горе недавно случилось. Жил здесь один старик с девочкой. Не поймешь, то ли внучка, то ли дочь. Точных сведений соседи не имели. Они приехали откуда-то, дом этот купили. И страшное горе случилось, вдвоем заболели и умерли. Очень быстро, как будто от тифа или какой-то лихорадки. Шум вокруг был. Родственники приехали, старик с ними когда-то поссорился, отдельно жил. В такой дом, где несчастье такое случилось, никто уже въехать не захочет. Даже соседи жить рядом боятся. Родственникам, чтобы землю продать, нужно дом этот снести. Это они сейчас делают.
Выслушал этот человек и спрашивает: — Так что этот дом продается? На камень, например. Или другой строительный материал.
— Продается. Если, конечно, охотники найдутся. Даже мусор вывезти никто не хочет. Боятся.
Отправился этот человек к себе домой, а сам думает, как сумасшедший. Как быть? Что делать? Хозяина теперь нет, а сундук еще там. Это судьба ему через ковер знак посылает. Знает, что ему деньги нужны. Так он думает и одновременно сомневается. Живет он себе спокойно, и ладно. Зачем ему хлопоты. Заходит в свою улицу, где у него мастерская. Идет к своему подвалу. И видит вдруг, как молодой богатый человек подсаживает в экипаж эту молодую гречанку. Он и раньше видел такие сцены, потому что этой девушке искали жениха, и она часто в гости ездила. Он себя, конечно, никак не выдавал. Кто он ей? А тут вдруг она лицо подняла и посмотрела на него. Он рядом был, так что почти в упор. И свет у нее в глазах, такой сильный ему ее взгляд показался. Тут, правда, ее кавалер запрыгнул, и они поехали. А этот встал на месте и застыл. Вот он, мой главный знак. Нужно идти и действовать. Повернулся он и пошел назад к дому старика. Нашел родственников. Так, говорит. Немедленно покупаю у вас весь этот камень и доски. Сам все уберу со двора. Приходите через два дня. Все будет готово.
Они обрадовались, назначили ему цену. Он не торговался, заплатил. Они смеются: — За ваши деньги вы еще ковер не забудьте. Даром.
— Обязательно, — говорит. — Все сам заберу. И ковер в первую очередь.
Разобрал он дом. Нашел место, где был тайник. Заглядывает в него — есть ящик. Он его на телегу поглубже спрятал и вместе с со всем камнем вывез. Дома ящик открыл, видит — действительно, золотые монеты, как он думал. Миллионов больших, конечно, не нет, но достаточно много, чтобы свое дело организовать.