ЖИЗНЬ БЫЛА БЫ ВЕЛИКОЛЕПНА...

Письма Льва Квитко М.Хащеватскому и А.Гурштейну

Лейб Квитко, или, как принято во всех украинских и русских переводах, Лев Квитко — один из наиболее значительных идишистских поэтов двадцатого столетия, видная фигура так называемой «киевской группы» еврейских писателей, прославленный автор стихов, известных едва ли не каждому ребенку в СССР, особенно в тридцатые довоенные годы, в многочисленных переводах на десятки языков огромной страны. Начало его литературного пути необычно, а конец трагичен. Он начинал со стихов для детей, и только после шести детских книг начал публиковать произведения, которыми зарекомендовал себя как тонкий лирик, талантливо сочетающий литературную традицию с фольклорной. Вместе с друзьями и коллегами по Еврейскому Антифашистскому комитету (ЕАК) он был расстрелян в подвалах Лубянки 12 августа 1952 года. Эта дата стала началом конца еврейской литературы (да и вообще идишистской культуры) в СССР: Гитлер убил ее читателей, Сталин убил ее писателей.
Вместе с писателями погибли их книги и архивы — изымались и уничтожались. Лишь ничтожное количество книг и документов чудом сохранилось: ищущий жертв кагебистский глаз не все замечал, чекистские «чистые руки» (то есть хорошо отмытые от крови) дотягивались не до всего. Предлагаемые две подборки писем Льва Квитко — Михаилу Хащеватскому и Арону Гурштейну — уникальны: они дошли до нас именно потому, что были забыты в закутках архивохранилищ, а все бумаги личного архива поэта, изъятые в момент ареста Льва Квитко, сгинули безвозвратно.
Еврейский поэт, драматург и переводчик Михаил Хащеватский (1897—1948) погиб как солдат в боях за освобождение Белоруссии. Его многолетняя дружба с Л.Квитко завязалась в самом начале литературного пути обоих: сверстники, земляки и поэты, они вместе постигали азы литературного дела и тайны поэтического искусства. При этом обоим, по-видимому, не казалось странным, что самоучка, живущий в провинции («в голованевском болоте», по его собственным словам), Л.Квитко выступает как наставник своего друга — петроградского студента.
В ранних письмах Л.Квитко обращает на себя внимание резкое противоречие между тягостным полунищенским бытом молодого поэта и высокой напряженностью его духовного бытия. Решить сложнейшие проблемы искусства и достать кусок хлеба — вот над чем бьется в те годы Л.Квитко. Письмо от 18 февраля 1917 года — своеобразная декларация молодого поэта: «Жизнь была бы великолепна», если бы мы сами не портили ее. Он провозглашает своей литературной верой романтизм, открывающий оптимистические перспективы. Нужно понять, в каком окружении рождалась
эта декларация: она противопоставлена не реализму с его широким охватом действительности, а, скорее, приземленному, бескрылому этнографизму и натурализму. Ценным биографическим документом является письмо из Берлина от 22 октября 1922 года, содержащее характеристику эмигрантских кругов.
Письма Л.Квитко к М.Хащеватскому — самые ранние из всех дошедших до нас его писем: эта переписка началась перед самой февральской революцией, охватывает период гражданской войны и не прерывается годами, проведенными Л.Квитко заграницей, в Германии. Здесь публикуется наиболее интересная в историко-литературном отношении часть этих писем. Оригиналы большинства писем М.Хащеватскому были предоставлены редакцией журнала «Геймланд» (Москва).
Арон Гурштейн (1895-1941) — критик и литературовед, автор многих работ о еврейской литературе и театре, написанных на русском и еврейском языках. Ему принадлежат статьи о творчестве Д.Бергельсона, Э.Фининберга, С.Галкина, об актерском мастерстве С.Михоэлса и В.Зускина — и книги: «Вопросы марксистского литературоведения» (1931), «Шолом-Алейхем» (1939), «Проблемы социалистического реализма» (1941). Осенью 1941 года А.Гурштейн погиб в боях под Москвой.
Л.Квитко познакомился с А.Гурштейном во второй половине 20-х годов. По сохранившимся письмам Л.Квитко к А.Гурштейну видно, как знакомство переходит в дружбу — официальные обращения заменяются дружескими, они переходят на «ты» и т.д. Харьковчанин, а затем киевлянин Л.Квитко все смелей обращается за помощью к москвичу А.Гурштейну и сам готов помогать ему. Л.Квитко информирует А.Гурштейна о литературной жизни на Украине, сообщает ему автобиографические сведения, делится общими соображениями о литературе, доверяет ему редактирование своих стихотворений, но при этом не скрывает от друга, что по его, Л.Квитко, мнению, вкус А.Гурштейна обеднен рационализмом. Письма Л.Квитко (ответные письма не сохранились) рисуют обоих участников переписки — их горячую заинтересованность в развитии литературы, глубокую принципиальность. Все это делает публикуемые письма Л.Квитко ценным литературным документом.
В одной из статей о Л.Квитко А.Гурштейн писал: «…Несмотря на знание жизни, Квитко сохранил в своем мировосприятии чрезвычайную непосредственность. Он продолжает воспринимать явления мира с простодушием и изумлением, словно видит их в первый раз. Вот почему, между прочим, его так любят дети. Ему органически близко детское сознание, широко раскрывающееся навстречу миру и жадно впитывающее в себя его явления. Но «простодушие» поэта, имеющее своей основой глубоко народный оптимизм, исчезает без следа, как только Квитко сталкивается с социальным злом, с притеснением человека человеком, с уродствами капиталистического общества…» («Огонек», 1941, № 11, стр. 15). Оригиналы писем А.Гурштейну находятся в РГАЛИ (ф. 2270, оп. 1, ед.хр. 131).
Все письма переведены с идиш Х.Бейдером в 1975 году.


Л.Квитко — М.Хащеватскому

I
Голованевск1, 13 февраля 1917 г.
Дорогой Миша!
Твое письмо меня очень обрадовало: во-первых, в моем голованевском бытии оно было для меня хорошим подарком, а во-вторых, внутренний переворот в тебе, твой энергичный взгляд на работу, на творчество — обрадовали и изумили меня. Ты с такой силой прокукарекал мне в ухо свои стихи, что я забыл обо всем на свете.
Слушай, дорогой, я отвечу тебе по всем пунктам (от аза до ижицы). Мне жизнь представляется полной неразберихой, но в ней скрыты жемчужины, это — жемчужины романтизма. Жизнь была бы великолепна, мир — изумителен, если бы мы сами не угробили все это. Мы забрели куда-то в сторону, а потом шли этим путем все дальше и дальше, с расширенными от страха глазами, наполовину захлебнувшиеся в той зловонной пропасти, куда мы сами себя загнали, и все же — мы унесли с собой ядрышко нашего прошлого счастья, одну жемчужину нашего сгинувшего богатства — романтизм. Его мы должны беречь, как зеницу ока, как бережет обнищавший богач последний золотой кубок, напоминающий ему о былом, дарующий надежду на будущее.
Настоящий художник обнаруживает все романтические искры, возводит чудесную башню и показывает нам, какой жизнь была и какой она может быть. Кто создал романтизм, если не сама жизнь? И.Л.Перец2 был одним из тех гениев, которые это осознали, и он оставил нам его в наследство.
Я верю, что подлинный облик жизни и мира скрыт от нас, искажен. Где-то под руинами веков лежит забытый истинный оригинал — настоящая жизнь. Если телега жизни не потащит нас на дно и мир спохватится и вспомнит, чем он должен был стать, — то, я верю, некто великий придет, чтобы взять в свои руки этот заколдованный ключ и извлечь из-под тяжести вековых руин жизнь настоящую, романтическую, фантастическую.
А теперь о рифме и звуке: да, милый Миша, я и сам знаю, что музыка стиха выражает настроение поэта и что настроение является самой необходимой частью содержания. Гейне даже говорил, что хорошая рифма — это поцелуй свежих губок (кажется, так?)3. Все же я думаю, что поэзия, жертвующая содержанием ради формы, — это не поэзия, а карточный домик. Слава всевышнему, мы, евреи, обладаем особенностью не только глядеть на стенки сосуда, но и заглядывать внутрь.
Возьми, например, любой жанр еврейской литературы: разве они не отличались своим содержанием, а не только формой, начиная с древних религиозных книг и кончая современной поэзией? Даже такой поэт, как
Бялик4 по форме не совершенен, Шнейур5 — тоже не больно блестящ (хотя его поэзия — не специфически еврейская).
Я думаю, […] что такой близкий к эллинам народ, как русский, создал поэзию, полную смысла. А вот тебе пример новой русской поэзии, которую ты так боготворишь:

Качели, качели, печали качели,
печали качели: «Молчи».
И в плаче печали качели качали.
качали качели в ночи.
(К.Большаков, «Солнце на взлете»)6

Замечательно, не правда ли? Видишь, до какого пустословия можно дойти? А если еврейский поэт пойдет этим путем, он и вовсе забудет о содержании. Это будет выглядеть, как морская пена, которая исчезает от одного дуновения ветра…
Я о многом еще хотел тебе сказать, но что-то лень на меня нашла. Я здесь натолкнулся на одну скульпторшу, она делает хорошие вещи из глины, но они у нее распадаются. Сообщи мне адрес какого-нибудь художника, она очень нуждается в совете.
Жизнь моя здесь очень горькая, я отягощен бедами, все же много работаю. Стихи-однодневки меня не удовлетворяют, я работаю над большой вещью. Ценность произведения я теперь понимаю много лучше и на свою работу смотрю намного критичнее. Мне кажется, у меня теперь получится нечто удачное. А пока посылаю тебе «Мое сокровище»7, которое я очень люблю. Вчитайся в него, Миша, и полюби его тоже…
Если я неожиданно не разбогатею, то письма тебе не отправлю, сам понимаешь — марки!
Эзра8 ничего мне не пишет. О Бергельсоне9 я на днях узнаю. Д.Эйгорн10 издает в Женеве журнал. Каким образом к нему можно добраться?
Твой Лейб


Только что получил твое последнее письмо. Я очень рад. Завтра пошлю тебе ответ.

1 Голованевск — местечко на Уманщине, неподалеку от Голоскова, где Л.Квитко родился и провел детские годы.
2 И.Л.Перец (1851-1915) — классик еврейской литературы.
3 Приблизительный перифраз из стихотворения Гейне «Песнь песней». В русском переводе Л.Пеньковского:


… Целующий рот,
Срифмованный на совесть.

4 Х.-Н.Бялик (1873—1934) — классик еврейской литературы. М.Горький назвал Бялика «великим поэтом, редким и совершенным воплощением духа своего народа…» (М.Горький. «Несобранные литературно-критические статьи». М., 1941, стр. 73).
5З.Шнейур (1886—1959) — еврейский поэт и прозаик.
6 К.Большаков. Солнце на взлете. Вторая книга стихов. 1913—1916. М., Центрифуга, 1916.
7 «Мое сокровище» — программное стихотворение Л.Квитко, романтическая декларация молодого поэта, впервые опубликовано в альманахе «Эйгнс», кн.I, Киев, 1918.
8 Э.И.Фининберг (1899—1946) — еврейский поэт, близкий друг Л.Квитко. Опубликованное дальше письмо Л.Квитко от 22.Х.1922 (из Берлина) адресовано совместно М.Хащеватскому и Э. Фининбергу.
9 Д.Бергельсон (1884—1952) — выдающийся еврейский писатель.
10 Д.Эйгорн (1886—?) — еврейский поэт.

II
Дорогой Миша!
Получив твое письмо, я пустился в пляс... Твой первый литературный опыт прекрасен, пожелай и мне такого же. Дай бог тебе здоровья, уж очень ты меня растрогал.
Как видишь, посылаю тебе несколько стихотворений. Если что-нибудь из этого пойдет в Петрограде, пришлю поэмы, у меня уже много написано и кое-что неплохо. Пусть Нигер1 мне напишет, может, я еще сумею попасть в Киев, это ведь не от меня зависит. Я-то готов...
У меня много стихов для детей, спроси Нигера, как мне с ними быть. Добрушин2 просит, чтобы я прислал что-нибудь для сборника, но на это я не очень надеюсь, а может, и пошлю что-нибудь...3
Еще у меня есть недавно написанная поэма «Похороны» 4. Это вещь!
Ты пишешь, что можешь мне прислать кое-что из своих стихов. О, прошу, прошу, с большим удовольствием...
Ох, что же будет с моими детскими стихами, с моими поэмами? Может, они выручат мой бедный желудок?
Я задыхаюсь здесь и напрягаю все силы, чтобы вырваться, вырваться отсюда, но что толку?
Отвечай поскорей.
Твой Лейб
Повидайся с Нигером.

1 Шмуэль Нигер (С.Чарный, 1883—1955) — еврейский критик и публицист. В ту пору, к которой относится письмо Л.Квитко, играл видную роль в национальной периодике Москвы и Вильно; впоследствии эмигрировал в США.
2 И. М. Добрушин (1883—1953) — еврейский драматург и критик. Среди его критических статей — несколько работ, посвященных творчеству Льва Квитко.

3 Речь, по-видимому, идет о сборнике «Эйгнс» («Родное»), кн.1, Киев, 1918; кн.II, Киев, 1920. В сборнике был опубликован цикл стихотворений Л.Квитко.
4 Неопубликованная и утраченная поэма Л.Квитко.

III
[1917-1918]
Мишук!
Я откопал для тебя целый клад бабушкиных словечек1, и вот из этого лепета нанизал тебе целую связку рифм в подарок, мой дорогой. Они как раз такие, как ты любишь! […] Подобных жемчужин могу насобирать для тебя еще несколько связок, ты их вполне заслужил.
Правда, я тебе и сейчас не написал бы, но, так как тебя постигло несчастье — ты поступил на службу, следовательно, стал богачом в нашей семье, — то я и решил поклониться тебе в пояс. И я, бедный рифмач, склоняю теперь свою голову перед пылью твоих ног, о великий мой богач! А если кроме шуток — пришли что-нибудь из твоих последних стихотворений — в этом рассоле я все-таки огурец!
Пиши мне.
Лейб

1 По просьбе М.Хащеватского Л.Квитко записывал для него образцы еврейской народной речи. К письму приложена (опущенная в переводе) «связка» этих рифмующихся между собой слов.

IV
[Начало 1918 г.]
Дорогой Миша!
Слово честного еврея — я не фальшивил, но пойми: ты мне слишком дорог, чтобы не быть на тебя в обиде за то, что ты уехал, не простившись со мной, — понял, умник мой? Представь себе парня, который, можно сказать, оторвался от всего света, потерял свое последнее имя — из «Оленя» превратился в «Льва»1, возненавидел дорогую ему прежде литературную среду, утратил свою любимую бабушку2, но по сей день еще ни одного пессимистического стихотворения не написал, — представь, такой человек получает письмо от своего хорошего друга черт знает из какой дали, — что ж, ты думаешь, он читает его? Да нет, он пускается в пляс!
Хочешь знать что, кто и почему? Отвечаю: Мишук, боюсь, что я «заэзрился»3. Я еще слишком зеленое яблоко для этого мутно-местечкового кваса [...] . Я порвал связь с писательским миром. Отличить свое хорошее стихотворение от неудачного я уже и сам в состоянии. Материально они мне тоже ничем не помогают, я вынужден сам промышлять со своей музой, сам добывать копейку. И, по-видимому,
из-за своего благословенного положения стал терять (тсс! это секрет!) веру в себя. Да, дорогой Мишук, я вдруг настроился философски, ищу абсолютную истину, нашел уже и абсолютную ложь... Видишь, куда я забрался?
Мишук, новость! Это все вздор, что я до сих пор наболтал [...]. Мне очень хорошо, ох, как хорошо!..
Посылаю тебе два-три стихотворения с условием, что ты ответишь немедленно.
Теперь о твоих стихах. Стихотворение «Как Самсон» — ново и сильно, ясно и лаконично. Первое стихотворение из «Альтварг» («Старье») — живое, освеженное, это старое дерево с новой сильной корой; стихотворение дышит энергией и мужеством. Второе из «Старья» — гармонично, народно. Приглядись: у тебя в «Нашем марше» — сила народная, трубный зов под стенами Иерихона. Здесь я чую у тебя боевой дух в начале восстания... «Глухой» немного затуманен, а «Я ищу» мне вовсе не нравится. Но как хорош твой «Самсон», просто чудесен!
Послушай: Эзра примирился с «моим» романтизмом и пишет очень хорошие стихи. Вне романтизма, говорит он, нет литературы. Недавно он гостил у меня, и нам так нехватало тебя, ой, как нехватало! Он опустошен, совсем опустошен, ему ничего не нужно, ничего не хочется. Трудно быть с ним рядом. Его адрес прост: Фининбергу — и все...
Твой Лейб.
Пиши немедленно, пойми меня.
Голованевское болото, среда, сумерки.

Я хотел бы послать некоторые мои стихи, сообщи кому. Тут есть одна простая девушка с талантом скульптора, лепит из глины. Что ей делать???

1 Олень и лев — библейские образы. В одной из самых древних составных частей Библии — Псалтири — олень противопоставляется льву как невинность и кротость — опытности и грубой силе. Кроме того, Гирш (буквально — «олень») — юношеский псевдоним Л.Квитко. Подразумевается, что став «Львом» (Лейб — буквально «лев») из Гирша («оленя»), он достиг зрелости, стал самим собой.
2 «Влияние ее на меня и дало мне стойкость и упорство в борьбе с тяжелыми годами моего детства и юности», — писал Л.Квитко в автобиографической заметке, приложенной к письму К.Чуковскому (сентябрь 1935 года). Выражением любви и признательности к бабушке был один из юношеских псевдонимов поэта — Лев Бабушкин.
3 То есть стал похож на Эзру Фининберга (имеется в виду тяжелое моральное состояние Э.Фининберга, о чем говорится дальше в этом же письме).

V
[Берлин, 22 октября 1922 г.]
Ох, друзья мои дорогие, Эзра и Миша!1
Знали бы вы, как горько у меня на душе в этой самой «середке Европы»... Кроме кучки зануд, эмигрантских козлов, от которых разит за версту, кроме «Романишес кафе»2 [...], кроме мук-терзаний о заработке, — меня уже вовсе пришибла весть о том, что мой единственный, как я полагал, выживший брат давным-давно умер в Америке, так же, как и мой лучший друг, с которым мы, бывало, в одну ямку писали. Для моей русско-украинской головы это уж слишком. К тому же, здесь родственники жены собираются в Аргентину, и всякий раз у них что-нибудь разлаживается, расползается по швам; то документы, то деньги, — и все это я, горемыка, должен взять на себя. Но, как говорится, «любишь жену, люби и ее родню».
И все же голосковское несчастье — моя сестра — это всем бедам беда. Могу ли я позволить себе вздохнуть свободно?
Я просил Добрушина отсылать мой гонорар сестре. Вам я выслал материал для детского журнала и пришлю еще. Прошу Вас устроить мне книгу стихов, я буду присылать вам материал, но при условии: гонорар будут переводить сестре. Я был бы рад взять сюда хоть двоих из ее детей, но это невозможно. Не знаю, к кому обратиться, у кого клянчить. Все пришиблены, кроме тех, что наживаются на погромах3. Это дело верное, и в их лавчонках всегда прорва товару. Кого надо упрашивать, чтобы взяли детей сестры в детский дом? Сжальтесь, дорогие, ведь вы на месте, во имя всего святого — не отказывайте мне, Эзра и Миша. Передайте от моего имени, что я заплачу за содержание детей. Я обкорнаю свое скудное существование, но буду посылать им. Меня пригласили сотрудничать в киевском журнале для детей4, но я не пошлю им стихов, пока не умолю их устроить детей сестры в детский дом на как можно более долгий срок.
О литературе и литераторах, обо всей этой пестрой компании — в следующий раз.
Дорогой мой, многие «из наших»5 уже стали залеживаться и даже начали попахивать вместе со своими прекрасными перьями в руках.
Зимовать мы будем еще здесь, а весной возвратимся домой.
Сердечный привет всем, скоро напишу.
Лейб Квитко

Моя сестрица Лийка играет со мной в прятки. Где она обретается?

1 Письмо адресовано совместно Э.Фининбергу и М.Хащеватскому.
2 «Романишес кафе» в Берлине, место встречи писателей, художников, а также еврейских эмигрантов.

3 То есть тех, кто сочиняет книжки о погромах и торгует этими книжками.
4 Киевский ежемесячный журнал для детей — «Фрейд» («Радость»).
5 То есть эмигранты.

Л. Квитко — А.Гурштейну

I
Харьков, 19. III.1929.
Мне нелегко ответить на Ваши вопросы1. В каком году я родился, я и сам не знаю. Я рос без родителей и вне дома. В моих бумагах путаница. Мне должно быть года 33-34, может быть — 352.
Почему Вы так редко бываете в нашем журнале?3
С приветом
Ваш Л.Квитко

1 Вопросы А.Гурштейна, по-видимому, были вызваны его работой над статьей о Л.Квитко для «Литературной энциклопедии” (см. «Литературная энциклопедия”. Т.5. Издательство Коммунистической Академии, 1931. С. 169-170). В архиве А.Гурштейна (РГАЛИ, ф.2270) сохранились наброски его статей о Л.Квитко для других справочных изданий.
2 А. Гурштейн принял 1895 год в качестве года рождения Л.Квитко.
3 Имеется в виду редакция журнала «Ди ройте велт» (Харьков), в которой Л.Квитко в ту пору занимал пост ответственного секретаря. В № 11 за 1928 год журнал «Ди ройте велт» поместил рецензию А.Гурштейна на кн.: Еврейская литература. Хрестоматия литературы и критики. Составители Н.Ойслендер, В.Волькенштейн, Н.Лурье. Часть I. Киев, «Культурлига», 1928. С этой публикацией связано начало переписки между Л.Квитко и А.Гурштейном.

II
Киев, 18.XI.1932.
Сердечное спасибо, мой дорогой Арон, за оба твои письмеца1. Береговский мне привез деньги — очень кстати. У меня уже не было ни копейки. Но при расчете меня обвели вокруг пальца. […]
От института2 я уже совсем свободен. Это дело решенное. Офи-циально подтверждено, что моя просьба об освобождении из института удовлетворена. Ты не можешь даже представить себе, как мне это тя-жело досталось. Я изнурен, как после целого года напряженной работы. Поскольку я считаюсь ответственным работником, мне нужно иметь разрешение партийных органов на переезд в Москву. Думаю, это разрешение скоро будет получено3.
Теперь о нашей книге. Ты хочешь изъять свою статью о Нусинове4.
По существу ты, может быть, прав. Статья эта похожа скорее на доклад и не глубока. Все же для меня это несколько неудобно, так как получается, что я даю критику лишь двух книг – Вевьёрки5 и Дунеца6. Дунец может
обеспокоиться и вообще могут возникнуть претензии: почему только вот эти двое. Впрочем, это не может быть доводом против твоего намеренья, поскольку я тоже считаю, что статья слаба или мало обработана. А дополнительная работа над нею, по-видимому, исключается. Это было бы лучшим выходом, но возможно ли это сейчас? Наверно, нет. Я заранее согласен с твоим решением, а ты делай, как понимаешь. Если решишь статью изъять, то предисловие нужно будет подправить и перенумеровать оставшиеся страницы.
Я слышал, что ты получил какой-то глупый курс лекций в театраль-ном педтехникуме. Это полное безумие. Не мог ли ты найти что-нибудь получше? Допустим, сейчас это для тебя важно и целесообразно. Но этими лекциями ты связал свое время, не приобрел ощутимого заработка и лишился возможности писать. Что с тобой творится? Если уж ты решил читать лекции, то почему не на русском отделении вуза? Боже мой, что с тобой творится? […]
Из «Литературного Наследства» у меня был № 3 (где помещены письма Маркса и Энгельса о Лассале)7. Мы ведь купили два экземпляра, разве ты не помнишь? Или это я запамятовал? [...]
Я работаю понемногу, но недоволен. Мало что удается. Неопределенное положение между Киевом и Москвой раздражает меня.
Будь здоров и могуч. Привет Любе8 и Меиру.9
Твой Лейб

1 М.Береговский (1892-1961) — еврейский фольклорист и музыковед.
2 Институт еврейской культуры АН УССР (Киев, 20-е-З0-е гг.)
3 Переезд Л.Квитко в Москву состоялся позднее — в конце 1937 г.
4 И.М.Нусинов (1899-1950) — русский и еврейский критик и литературовед.
5 Вевьерка (1887-1935) — еврейский прозаик и драматург.
6 Х.Дунец (1899-1937) — еврейский литературный критик.
7 «Литературное Наследство», Т.3. М., Журнально-газетное объединение, 1932.
8 Люба — сестра А.Гурштейна.
9 Меир — М.Винер, см. примеч. 1 к след. письму.

III
10.ХII. 1932.
Милый Гурштейн!
Я чувствую себя виноватым перед Вами за то, что до сих пор не писал. Все хлопочу, все занят, а чем — спрашивается? Черт его знает! Меир1 был у нас некоторое время. Только вчера уехал. Нам с ним было отлично.
На мне «выравнивают линию». А она все не выравнивается. Выравниватели втихомолку продолжают старое2.
У нас положение намного сложнее. Нас, всю массу еврейских пиателей на Украине представляет общественности один человек. А это-му одному недостает ни ума, ни такта, ни таланта. Особенно таланта и дальновидности. Ограниченность, мелкая зависть и неприязнь могут привести только туда, где мы очутились. Большого искусства большого времени под таким «руководительством» не создашь. А работать хочется — очень и очень. Я же работаю немного. Винера я читал3.
Милый Гурштейн, большое Вам спасибо за Ваши хлопоты в «Феде-рации». Это очень кстати в нынешние нелегкие для меня времена. Мне только очень неловко беспокоить Вас. Я отблагодарю Вас сторицей при первой же возможности. [...] Еще раз благодарю.
Приезжайте в Киев ко мне в гости. Скучать не будете.
Сердечный привет Вашим.
Ваш Л.Квитко

1 Меир Винер (1893 –1941) — еврейский писатель и критик. Среди его работ — статьи о творчестве Л.Квитко.
2 Здесь и в следующем абзаце своего письма Л.Квитко имеет в виду те сложные обстоятельства — литературные и житейские — в которые он попал, став объектом проработки со стороны тогдашних руководителей ВУСПа. В 1932 году постановлением ЦК ВКП(б) ВУСП был ликвидирован вместе с другими писательскими организациями, но их руководители заняли видные посты в новообразованном Союзе советских писателей.
3 Речь, по-видимому, идет о только что вышедшей книге М.Винера «Фольклоризм и фольклористика».
IV
4.2.1933.
Милый Гурштейн!
Я не знаю, почему я кажусь себе виноватым перед Вами, но такое у меня чувство. Хотелось бы сделать для Вас что-то весомое.
Здесь, на пленуме украинского оргкомитета1, я познакомился с Эриком2. Он боялся со мной разговаривать, чтобы не заразиться моей «неблагонадежностью». Вообще, бросается в глаза его неискренность. Выступал он на пленуме бледно и всех разбранил за недостаточную марксистскую выдержанность.
Я понемногу работаю, начальные главы моей новой работы опубликованы в первом номере журнала «Фармест»3. Хотелось бы узнать Ваше мнение.
Меир еще в Узком? Я напишу ему на днях. В «ЛИМе»4 хочу добиться высылки ему гонорара. Меня радует, что он спокоен и работает.
Дорогой мой, договор с «Федерацией», кажется, у Вас. Будьте добры, пришлите его мне. Я слышал, что это издательство планирует выпустить серию книжек писателей нацменшинств, но не знаю, включена ли в план
и моя книга. Приехать в Москву в ближайшее время не удастся. Хочу посидеть немного, поработать. Я очень отстаю.
Сердечный привет Вам и Вашим, Меиру и Тамаре5.
Ваш Лейб Квитко


1 После ликвидации литературных группировок для создания единого Союза советских писателей на местах были учреждены оргкомитеты. У Л.Квитко идет речь о пленуме оргкомитета еврейской секции украинской писательской организации.
2 Макс Эрик (1898-1937) — еврейский литературовед.
3 В № 1 журнала «Фармест» («Соревнование») за 1933 год было опубликовано начало романа (в прозе) Л.Квитко «Возрождение».
4 Государственное издательство УССР «Література і мистецтво».
5 Т.Н.Лурье — критик и переводчик, жена М.Винера.

V
31 .ХП.1933
Милый Арон!
Что Вы скажете о Вашем госте? Приехал и поселился. Дневал и ночевал. Заговорил всех до полусмерти и еще стащил у Вас перчатки. Красиво поступил этот Квитко, нечего сказать...
Ноах Лондон1 сейчас здесь. Он москвич — передаю с ним перчатки, чтобы Ваши руки не мерзли.
Я утопаю в работе2. Читаю хорошие книги и бегаю по коридорам «Нацмениздата», выпрашиваю еще копейку, но безуспешно.
Дома у нас тепло. Есть белая бумага, хорошие чернила, интересные газеты, веселый Бокаччио, великолепный Шолом-Алейхем3. Приезжайте, как мы договорились. Вы будете хорошо себя чувствовать, выспитесь, на саночках покатаемся. У Вас будет «птичье молоко» и другие блюда. [...]
Глаза мои работают хорошо, дорогой доктор, но ночью, во сне — они прыгают...
Брату привет, Арон, и будьте здоровы все.
Ваш Л.Квитко
1 Н.Лондон (1888—1937) — журналист и редактор.
2 В интервью харьковской газете «На зміну» (20 июня 1934 г.) Л.Квитко сообщал о проделанной работе: «За последние годы я выпустил для детей такие книги: «Ринг ин ринг» — сборник стихов и поэм, «Два товарища» — повесть, «Юнге бойерс» — сборник стихов и поэм, «А фрейлех юр» — стихи и рассказы в стихах и еще около тридцати отдельных изданий. Большинство из них не раз переиздавались. На украинском языке отдельными изданиями вышла повесть «Два товарища», «Скрипочка» — в переводе П.Тычины, и «Праздник». Теперь готовлю повесть «Гамбург» — о жизни и борьбе работников порта. Работаю над сборником новых рассказов в стихах на тему строительства, победы человека над природой» (перевод с украинского).
3 Шолом-Алейхем (Шолом Рабинович, 1859—1916) — классик еврейской литературы.

VI
23.2.1936.
Мой дорогой Арон!
Я много работаю. Мне кажется, получается что-то путное.1 Хорошо было бы, если бы и ты выбрался, наконец, из твоей перегруженности и суеты и принялся за спокойную желанную работу.
Я не могу освободиться от чувства, которое возникло у меня, когда я видел тебя в Минске — рассеянного, озабоченного, придавленного грузом дел, не дающих спать по ночам, лишенного возможности вникнуть хотя бы в одну работу. Нужно создать себе хоть небольшой островок покоя (как умно придуман круг для милиционера-регулировщика на центральной площади — этот круг не переступает никто).
Напиши, дорогой, прислал ли Чуковский2 материал о моих трудах. Какое впечатление произвели переводы Маршака?3 Эти два больших писателя азартно ставят на меня, как на козырнув карту. Я опасаюсь провала. Потерпевшим, боюсь, буду я. Люди, которые хотели бы подставить мне ножку, стоят наготове. [...]

1 Л.Квитко заканчивал работу над романом в стихах «Иона» (см. след. письмо). В окончательной редакции роман получил название «Годы молодые».
2 К.Чуковского связывала с Л.Квитко многолетняя дружба. Открыв для себя творчество еврейского поэта, К.Чуковский стал его страстным пропагандистом. Он многократно писал о поэзии Л.Квитко в своих статьях и рецензиях, говорил в докладах и выступлениях; посвященные Л.Квитко страницы включались в несколько изданий книги «От двух до пяти»; мемуарно-критический портрет Л.Квитко вошел в книгу воспоминаний «Современники». Работы К.Чуковского привлекли общественное внимание к творчеству Л.Квитко и в немалой степени способствовали популярности поэта. В архиве К.Чуковского сохранилось свыше трех десятков писем к нему Л.Квитко (1935-1941) большая их часть опубликована в сб.: Жизнь и творчество Льва Квитко. Сост. Б.Квитко и М.Петровский. М., Детская литература, 1976. С. 248-265.
3 «Я сделал все, что мог, чтобы по моим переводам читатель, не знающий подлинника, узнал и полюбил стихи Л.Квитко. Думаю, что хоть в малой степени я этого достиг», — писал С.Маршак К.Чуковскому летом того же 1936 года (архив К.Чуковского). Всего С.Маршак перевел шесть стихотворений Л.Квитко: «Письмо Ворошилову», «Ложка-поварешка», «Лошадка», «Урожай», «Жучок», «Юные ворошиловцы». Сохранившиеся в архиве С.Маршака письма к нему Л.Квитко см в сб. «Жизнь и творчество Льва Квитко, с. 242-247.

VII
12.IX.1936.
Милый мой Арон!
Кончилось проклятье, тяготевшее надо мной многие годы. Завершен «Иона». Через неделю-другую я привезу его в Москву — показать тебе, Меиру и Ойслендеру1. Я вложил в эту работу всего себя — думаю, она
того стоит. Больше, чем когда-либо, я обеспокоен тем, чтобы мою работу увидели и прочли. [...]
Я получил письмо от ленинградского писателя Заболоцкого2, серьезного человека и очень хорошего, оригинального поэта. Он очень хочет перевести что-нибудь из моих стихов, так что серьезный перевод-чик у меня, верно, будет.
Здесь у нас в писательской среде интереса к работе собрата нет. Руководство [...] мою работу не замечает. Удалась ли мне работа или меня постигла неудача — никто и не спросит. Умудряются замалчивать достижения других — и собственные грехи.
Яркий пример тому — книга Копыленко «Дуже добре»3. Нужная, хорошо написанная книга. На школьную тему книг почти нет. А ее замалчивают. Вместо того, чтобы радоваться, стимулировать, помогать расти, как того желают партия и народ, — хозяйничают деляги и мешают расцвету большой литературы. Я посылаю тебе письмо Чуковского к Копыленко о его книге. Чуковский лучший у нас знаток этого рода литературы. Как резко отличается его отношение от упорного замалчивания, характерного для литературной жизни у нас на Украине.
Думаю, что тебя это заинтересует, и Лежнев4 выяснит это положе-ние. Через неделю Чуковский приедет в Москву и непременно будет у вас. Вы сможете лично и подробно узнать у него о книге Копыленко. [...]
Ты, видно, по-прежнему очень занят и загнан. Будь здоров, мой дорогой. Сердечные приветы твоим.
Ответь, прошу тебя.
Твой Лейб

1 Н.Ойслендер (1893–1962) — еврейский критик и литературовед. Среди его работ — статьи о творчестве Л.Квитко.
2 Н.А.Заболоцкий (1903–1958) — русский поэт.
3 А.И.Копыленко (1900–1958) — украинский писатель. Его книга «Дуже добре» (1936; в русском переводе «Очень хорошо», вернее было бы — «Отлично») стала на Украине одной из самых популярных книг для юношества. Ц.М.Копыленко, вдова писателя, сообщала (в письме к составителю наст. комментария от 4.11.1973): «Мне трудно восстановить подробности, но я точно помню, что Александр Иванович и Лев Моисеевич вместе написали пьесу и назвали ее «Останній гендель» (что-то вроде «Последний барыш»). Надо полагать, что пьеса была написана на украинском языке. Рукопись пьесы не сохранилась — она пропала вместе со всем довоенным архивом А.Копыленко. Насколько мне известно, этот факт соавторства Л.Квитко и А.Копыленко до сих пор нигде не упоминался».
4 И.Г.Лежнев (1891—1955) — критик и литературовед.

VIII
7.Х.1938.
Милый Арон!
Я отослал тебе исправленные стихи. Ты их, вероятно, уже получил. Я работаю. Готовлю еще несколько вещей, в которых нужно исправить мелочи, доработать, чтобы книга имела цельный вид, а интересного в ней еще недостаточно. Думаю, что новый цикл сделает ее привлекательней. Твое редактирование — правильно. Ты исключил то, что послабее. Твой вкус верен, но, мне кажется, недостаточно широк. Ты исключаешь из поэзии (то-есть — из жизни) элементы, которые существуют и своим существованием привлекают и волнуют. Они двигают сердца, вызывают радость или слезы, ненависть или любовь, — одним словом, будят человеческие страсти. О том, видишь ли ты их или нет, свидетельствует снятое тобой стихотворение «Я не знаю, где ты живешь». Я считаю его одним из лучших своих стихов, удачей, какая мне редко достается. В нем раскрываются значительные человеческие чувства. Я, упаси бог, не агитирую тебя. Я просто сожалею, что оно до тебя не дошло.
На пляже в разгаре лето. Оно разлеглось в трусиках и без. Оно купается два раза в день и ничуть не обеспокоено тем, что происходит в Чехословакии, тем, что змеи рвут ее на части.
Но лето не тешит мое сердце. Что-то бродит, поднимается во мне и не дает мне покоя. Чувствую, что делаю не то, что нужно. А как делать то, что нужно,— не знаю. Время идет, а я верчусь на месте...
Ну, будь здоров, дорогой. Я уже слышу, как ты, по своему обычаю, утешаешь меня. Ты говоришь, что, мол, это все, во-первых, мне только кажется, а во-вторых, — ничего, дескать, устроится...
Твой Лейб Квитко

Вступительная заметка,
комментарий и публикация
Мирона Петровского