Институт Иудаики
Cодержание

Ирина Хорошунова

ВТОРОЙ И ТРЕТИЙ ГОДЫ ВОЙНЫ

По просьбам читателей публикуем окончание Дневника И.А. Хорошуновой, начатого в предыдущем, 9-м номере «Егупца».

25 июня, четверг.
Мне хотелось бы на мгновение заглянуть в души, вернее в мысли, немцев, особенно тех, которые носят гороховую форму генералкомиссариата и красную повязку с черной свастикой на руке. Неужели все они слепо верят и повинуются идее своего фюрера, которая сейчас все больше и больше превращается в символ уничтожения человечества? Неужели эта бредовая теория, которая признает только немцев достойными того, чтобы жить на земле, неужели эта идея способна завоевать абсолютное большинство в немецком нарде? Нет, этого не может быть. Свидетельством тому являются немцы в кандалах, обнаженные в тридцатиградусный мороз, которых гнали их же соотечественники зимой за Киевом. Невозможно представить себе, что нет среди них коммунистов или просто обыкновенных людей, которых можно было бы назвать людьми. И неужели никто из них не понимает того, что понимает каждый по-настоящему советский человек, что не могут они победить наш народ. И пусть даже так получилось, что временно победа оказалась на стороне фашизма, пусть даже мы стали на своей же земле германскими рабами, и многие, многие уже не увидят окончания войны, все равно в глубине души живет, иногда только слабо теплится надежда на то, что поражение наше не окончательное.
Базары ломятся от продуктов, зелени и ягод. Но катастрофически нет денег. И неоткуда их брать. Вещей на базаре еще больше, чем продуктов. И их никто не покупает. Цены упали значительно. Муки очень много на базаре, возможно, в связи с приказом о сдаче хлеба. На обмен ходить в села теперь нельзя. Если раньше украинская полиция трясла мешочников? То теперь немцы расправляются своими методами с обменщиками. Останавливают идущих в село и из села. В первом случае на кострах сжигают вещи, которые несут на обмен. Во втором случае забирают все дочиста, все продукты, арестовывают, избивают людей, разбивают в щепки самодельные тачки. И наряду с кипучими базарами, которые только для спекулянтов, продовольственный вопрос все обостряется и обостряется.
Хуже всего дрова. Их нет. На базаре они стоят огромных денег. А без них нечем согреть даже воды для чая. Некоторые наши жильцы ломают по ночам чужие сараи. А вообще все тянут в авоськах или просто в руках поленца дров или щепки, откуда кто может.

30 июня 1942 г., вторник.
Дневник не пишется по несколько дней. Страшно писать. Нет сил писать.
Кто-то принес известие о том, что вчера по радио немцы передали специальное сообщение о новой большой победе их под Ленинградом. Газеты еще нет. Проверить пока нельзя, а говорят о трехстах тысячах пленных. И в то же время город полон самых разнообразных слухов о мире, которого просят (по одним слухам) немцы или (по другим) Советский Союз. Одни говорят об одном, другие о другом. А мы по-прежнему ровно ничего не знаем.
В пятницу на прошлой неделе слушала последние известия из Москвы. Нам упорно не везет — все попадаем на боевые эпизоды, а существенного ничего. Но все равно. Родиной повеяло от этой, по существу мало говорящей о Союзе, передачи. еще приятно узнать, что в Союзе известно все о нас. Там осведомлены о результатах пребывания райхсминистра Розенберга на Украине. Из Москвы, точно так, как известно здесь, передали, что Кох пожаловался Розенбергу, что немецкие комиссары и бургомистры не могут войти в какой-либо контакт с украинским населением. Последнее оказывает упорное противодействие всем немецким мероприятиям. Это радостно слышать.
Партизан все больше в лесах.
Интересны неофициальные броварские сведения.
Взрывы, которые часто бывали в Броварах, вызвали там целый ряд репрессий. И для охраны путей было привлечено броварское население. Теперь эту охрану снимают, и слухи, которые ходят там, говорят, что для охраны путей везут туда итальянцев.
В городе действительно появилось много итальянцев. Они все смуглые, с черными, как смоль, волосами, маленькие, веселые и жизнерадостные. Но те, кто видел их ближе и дольше, говорят, что вся их жизнерадостность исчезает и заменяется мрачной молчаливостью, когда машины с ними отправляют на фронт.
А каких только немцев не пособирали нынче в Киев! Кто пройдет по шоссе к Святошино, увидит их, кривоногих, хромых, полуслепых, худых, всяких, меньше всего похожих на вояк. Понятно, почему так тянут наших людей на тяжелые работы в «солнечную» Германию. Из Германии вести все хуже и хуже. Кто вырывается оттуда, рассказывает возмутительные вещи. «Russische Schwein!» именуются наши люди. Пренебрежение и предубеждение к нашим так велики, что наши люди не имеют права пользоваться там уборными и умываться в помещении. Во двор, пожалуйте! А в виде особой, очевидно, привилегии моют ноги немецким хозяевам. На бирже, говорят, все чаще сообщают об убитых бомбами на заводах в Германии. Англичане не перестают бомбить Гамбург, Бремен, Кельн и другие города. Немцы рассказывают о торпедах, которые они применяют. Сила их так велика, что двадцать домов на месте их попадания стираются с лица земли. Понятно, почему так много гражданского населения Германии едет сюда.
Поезда, уходящие с нашими людьми в Германию, все больше похожи на траурное шествие за гробом.
Что означает тишина в библиотеке по поводу отправки в Германию? Говорят, д-р Бенцинг все делает, чтобы спасти своих подчиненных от отсылки.
Библиотека по-прежнему переносится. Сейчас для рейхкомиссариата освобождают четырнадцатый номер по бульвару Шевченко. С пыльного, душного чердака сносят «Orientalia» в новое здание библиотеки. Снова конвейеры по утрам из распухших и похуделых людей. Они все хотят есть и ждут, не дождутся перерыва. А время тянется невероятно медленно и голодные разговоры не могут его поторопить. И кажется вот-вот упадешь на эти книги, которые камнями давят на руки, на все.
С завтрашнего дня предполагается девальвация денег — замена советских денежных знаков немецкими марками.
К счастью, оказывается, что утренние информаторы переврали вчерашние особые сообщения. Взято не триста, а тридцать тысяч пленных в районе Волкова Ильменя. Бои там длились несколько недель. Эти сведения в газетах. Следовательно, еще делаем скидку на преувеличение. Взят еще какой-то английский порт.
Была только что во Владимирском соборе. Там мне пришлось работать до моей болезни по приведению в порядок залежей старопечатных книг. В соборе теперь тепло. С утра ежедневно отворяются синие врата собора и теплый воздух может проникнуть в здание. весь собор завален грудами ведомственной литературы. Бесконечные стеллажи занимают все здание вместе с алтарем. И если смотреть сверху, то все это покрыто густым слоем пыли, которая лежит теперь нерушимо. На хорах с обеих сторон — старопечатные книги. Они занимают стеллажи и, кроме того, огромными бесформенными стосами лежат на полу, на перилах хоров, на окнах. Всю весну и всю прошлую осень протекала крыша. И изображения на стенах мокрыми пластами сползали и сыпались на старинные фолианты. Доктор Бенцинг — специалист и любитель старопечатных изданий. Он распорядился привести их в христианский вид. И вот две недели эти книжки-лилипуты и книги-гиганты in folio в толстых кожаных переплетах втискивала я с помощью уборщицы Буровой на полки. Втискивали без всякого порядка, вместе с пылью, сыростью и червяками, которые их разъедают, втискивали, чтобы только они не лежали на полу.
Очень странно и дико бродить среди этих книжных мумий, которые прожили в двадцать раз больше нас и которые так далеки сейчас от войны, от всего, что вокруг происходит. И не нужны они никому сейчас. Никакого почтения не вызывают сейчас эти латинские фолианты или огромные иудейские письмена, библии всех времен и всех народов, евангелия западноевропейские и славянские.
И с предельной ясностью вспомнились слова о том, что ценность библиотеки заключается не в том, сколько в ней инкунабул, а сколько людей, сколько народа обслуживает она. И только сознание того, что все эти ценности еще будут служить народу после освобождения, заставляют бороться со всякими непозволительными мыслями и голодом.
Редко приходится поднимать голову. А между тем вокруг такие замечательные произведения. В соборе росписи Врубеля, Васнецова, Нестерова. Многое потускнело от времени, некоторые краски потемнели совсем. И только Нестеровские особенные лица по-прежнему ярки и потусторонни. Божья матерь Васнецова сохранилась. И Врубелевская арка тоже.
Что будет с этими горами книг? Непонятно, почему немцы платят нам деньги за собирание книг. Вывезти их они не смогут, не хватит у них пороху. А почтенные фолианты, да простят меня те, кто понимает их ценность, не вызывают у меня сейчас все равно никакого почтения.
Хлеб мы сегодня получили, получили муки по килограмму и по одной трети кусочка мыла. Вот это дело! А то в такое время фолианты!.. Но сама знаю, что не права. Из всех работ — это самая лучшая. Все-таки это не прямая служба немцам.

3 июля 1942 г., пятница.
С первого июля введены новые деньги, и первым результатом было то, что все исчезло на базарах. Что будет дальше, неизвестно, а пока плохо.
Позавчера немцы объявили по радио об очередной своей победе. Ими взят Севастополь. Город, который героически оборонялся, не устоял. Немецкие сообщения говорят, что каждый метр города брали в упорном рукопашном бою. По тем же немецким сведениям, осада Севастополя длилась сорок девять дней. И еще сообщения о взятии Балаклавы и Малахова кургана, о боях в районе Волхова и Ильменя. Те же киевские газеты сообщают, что «три попытки Сталина прорвать фронт в направлении Харькова, Вязьмы и Волхова не осуществились». А что происходит в действительности, мы не знаем. Советское радио не удается слушать в эти дни.
В Киеве немцы говорят о себе, что они бьются из последних сил. И похоже, что это так, если на фронт пошли уже итальянцы, чехи, мадьяры и даже французы, то есть немцы стали на путь, которого они всячески избегали еще несколькими месяцами раньше. У них была все время уста

новка такая — на фронте только немцы. От сообщений победах немцев делается еще много тяжелее. Но если постараться на некоторое время абстрагироваться от нашего рабского положения, от судьбы отдельных людей, хотя они насчитываются миллионами, а стать на точку зрения государственной стратегии, то, возможно, наши стоят на правильном пути. Чем дальше в глубь страны растянутся немцы, тем вернее их поражение. Все приходит на память французское нашествие на Россию в 1812 году. Только почему не сказали всем нам уйти? Пусть бы застали немцы пустые села и города. А так, подумать только, какая ужасная трагедия получилась.
Вакханалия с деньгами продолжается и у большинства прямо-таки нечего есть. Базаров нет, а если что-либо появляется, то по баснословным ценам. В газетах же ни слова о деньгах. Официально будто бы известно, что с 4-го числа прекращают хождение и советские, и немецкие деньги. Однако спекулянты берут только советские деньги и огромных количествах… А вчера в учреждениях выдали получку наполовину советскими, наполовину украинскими деньгами. Попробуй разобраться.
Очевидно же одно — нечего есть.

4 июля 1942 г., суббота.
По-прежнему никто ничего не понимает. Деньги ходят советские и украинские. И за все вместе ничего нельзя купить. И никто не может объяснить причины полного исчезновения базаров. Из-за денег ли эта вакханалия или из-за того, что в город не пускают крестьян с продуктами в связи с постановлением об изъятии всех продуктов у села?
Сидим, как мыши, в углах. И самое большое наше желание — чтобы никто нас не трогал. А то и не нужны мы никому, никому нет никакого дела до нашей судьбы. И в то же время нет нам покоя никогда и нигде. Как жаль, что не пришлось мне работать в мастерской. Там не чувствовалась эта ужасная немецкая атмосфера. В библиотеке же, несмотря на хорошее как будто бы отношение со стороны администрации и сотрудников, такое чувство, словно живешь среди врагов. И гнетущее чувство постоянной настороженности не оставляет все время. И все время мне кажется, что во мне чувствую оппозицию. Да я и не пытаюсь скрыть ее и подлаживаться к общему подобострастному тону.
Вчера был очередной академический концерт в консерватории. Играла и Галина среди девочек их класса. Играла лучше других. Уже несколько раз по пятницам были отчетные концерты учеников консерватории.
Героические усилия делают педагоги, стараясь удержать в немыслимых условиях студентов, отстаивая их от отправки на работы в Германию. И светлым пятном на грустном фоне наших теперешних дней выступает вообще консерватория. Внутри ее настроения не лучше, чем везде. Те же склоки, желание верхушки прислуживаться перед немцами, всякие личные отношения, мешающие работать. Но это лишь в одной официально руководящей части. А есть в консерватории крепкое советское ядро. И вот оно то помогает нам всем. Городу же показывают лишь результаты учебной работы, и они совсем не плохие. Есть талантливая молодежь, и приятно слушать многих из них. Был уже ряд открытых концертов силами преподавателей и студентов в пользу тех, кто в консерватории совсем голодает. Некоторые педагоги слабее своих учеников. Но все-таки концерты их большое удовольствие. В прошлое воскресенье был платный концерт в пользу организации буфета в консерватории. Программа была составлена исключительно из немецкой классической музыки: Бах, Гендель, Гайдн, Моцарт и Бетховен. И исполняли самые серьезные вещи. Билеты продавались довольно вяло. Но перед самым концертом собралось много немцев и зал больше чем наполовину, был занят ими. Слушают они хорошо. Они сидят при этом ровные, как будто на спине у них линейки. И никто почти не ушел до конца концерта. Еще раз порадовались, что у немцев-стариков хорошая музыка. Теперь наш концертный зал в бывшем педагогическом институте. Начинаем уже привыкать к нему и к малому залу консерватории, который больше похож на зал для спортивных упражнений. Но по настоящему времени и это очень хорошо. Только бы не вздумали немцы закрыть консерваторию!
Нюся устает так сильно, что те, кто не видел ее в течении двух недель говорят, что она тает на глазах. Плохо питается и укладывает все силы на то, чтобы в консерватории теплилась какая-то нужная жизнь. Нужна ли она теперь только? Должность Нюси — зав. библиотекой, где она одна за все и за всех.

13 июля 1942 г., понедельник.
На работе боюсь теперь писать. Неспокойно мне. Уже больше двух недель словно нависло что-то надо мной в библиотеке. Это ощущается больше всего в настроении Луизы Карловны. И я все думаю о том, как я могла показать свое истинное настроение? Правда, ничего не могу с собой поделать, притворяться не умею. Тяжело работать здесь, словно только среди врагов. Лишь в подвале глубоко сидит единственный, кроме Елены Федоровны, достойный человек — столяр Болдырев. Он сказал сегодня, что не с кем ему поговорить и спросил:
— Неужели большевики совсем погибли?
А на мой ответ: — Безусловно нет! — заплакал и затрясся весь. Он ненавидит всех, кто пресмыкается сейчас, и не может спокойно говорить о том, что происходит. Это он рассказал мне, что за время, пока в библиотеке заправлял Полулях, немцы вывезли в Германию более пятисот ящиков книг из самых ценных собраний Украины. Но что с тех пор, как начальником назначен Бенцинг, вывоз книг полностью прекратился. Он-

то знает, потому что всю упаковку приходилось делать ему. У него семья, дочь, за которую он страшно боится. Слава богу, о его настроениях не знает никто, потому что могут выгнать или сделать что-либо хуже. Говорить с ним очень трудно. Он совершенно глухой. Приходится кричать в трубку, приставленную к уху. Надеюсь только на то, что в подвал никто не рискнет лезть в темноту и грязь.

16 июля 1942 г., четверг.
Не пишется дневник. На работе боязно писать, а домой прихожу в совершенно неприличном состоянии. Очевидно, играет роль наше пониженное питание. Ни читать, ни писать, ни даже самые необходимые вещи, вроде стирки, штопки, нет возможности сделать.
Усиленно продолжается компания отправки в Германию.
Уже берут жен-иждивенок от мужей. Надежда Васильевна и Надежда Казимировна не спят. Воробьева предупредила, что будут облавы ночью и что все непрописанные в данной квартире будут задержаны. Облавы на базарах. Хватают безобидных, несчастных жителей, а все спекулянты все равно благоденствуют. В связи с приказом о регистрации всех, не имеющих трудовых карточек, выясняется, что все спекулянты их имеют. Несомненно, за деньги.
Никаких связей с нашими. То, что началось налаживаться, заглохло. Те, кто приходил, давно не приходят. Разительным контрастом в то же время в тон нашим настроениям окружающая природа. Киев, Днепр, сады — все такое красивое! Все буйное, свежее и… абсолютно мертвое. В Царском дорожки покрылись мхом. В садах очень чинно стоят скамьи, оживают слегка от зимних морозов цветы. И нигде нет ни одной души. А каждое дерево, каждый поворот, дом, запахи цветов, цветущих лип, все без конца поднимает целые ворохи воспоминаний. И появляется чувство глубокой старости и безысходного отчаяния. Какое страшное время! И все-таки мы должны, должны его пережить и дождаться своих.

10 часов вечера.
В 9 часов немцы передали особое сообщение о том, что после упорных боев пехотой занят Ворошиловград, и что большая часть города горит.

24 июля 1942 г., пятница.
Снова много дней не пишется дневник. Света нет, а темнеет раньше. И работы много. Дома пишу афиши для многочисленных консерваторских концертов. Теперь в связи с окончанием учебного года они дают ряд концертов, платных, в пользу студентов, не могущих платить, и для организации столовой.
В библиотеке без конца носим книги, все собираем библиотеки по всему городу.
Липки заняты немцами, Еще более вылощенными стали наши, всегда в том районе чистые, улицы. Их занимают только немцы. Они же занимают и всю центральную часть Печерска. Уже нет даже старых названий улиц. Улица Кирова — Александровская, теперь «D-r Todt Straвe», Банковая — «Bismark Str.», Розы Люксембург — Екатерининская — «Ghoten Str.», Дворцовая площадь — «Osbland Str.» и т.д. И даже людей наших совсем мало на тех улицах. Только немцы да немецкие машины перед особняками. У парадных и перед генералкомиссариатом стоят полосатые красные с черным будки, какие были у нас в николаевские времена. И неподвижные как истуканы, немецкие солдаты охраняют покой своего начальства. Бывает: из подъехавшей блестящей машины выскакивает щеголеватый немец-военный в задранной вверх фуражке. Он быстро, словно заводной на пружинах, взбегает к парадному. И тогда горничная в буклях и белоснежном переднике впускает его. Совсем как в заграничных кинокартинах. И наше все, и ничего нет больше нашего у нас.
Мы забираем теперь книги из дома наркоматов, что на углу Садовой и Кирова. Огромное, чудесное здание, творение академика Фомина.
Из окон хорошо виден город и та его сторона, где обгорелыми громадами торчат остатки центра, шумевшего еще год назад. Теперь в развалинах поселились птицы. У стволов обгоревших, погибших деревьев выросли новые буйные побеги. Меж камней пробилась трава, а на земле, что была в мешках на улицах, на бывших баррикадах, вырос высокий бурьян. И тихо совсем в мертвых улицах. В них теперь живые только трава и птицы.
Две жизни все время бьются в Киеве вокруг нас. Одна — немецкая, сытая, довольная. При ней пристроились приживальщики, те, кому все равно какому богу служить. Вторая — наша, полуголодная, а у многих совсем голодная, которая тянется и бежит, и все большей безнадежностью охватывает своих учасьтников.
Мы клянчим у немцев подачки. В генералкомиссариате в виде особой милости стали выдавать некоторым учреждениям ордера на рыбу третьего сорта (у немцев ее не едят даже прислуги), молочные отбросы, а теперь еще и овощи. Выдали кому-то раз, другой. Узнали об этом многие, все пошли просить. И блага окончились. Сказано — не приходить больше. Никто ничего не получит. Распределять остатки будет представитель управы при штадткомиссариате. У него я во вторник, проходя мимо случайно, достала овощи для сотрудников.

29 июля 1942 г.
Темно. Восемь часов, а уже ничего не видно. Пишу на ощупь. Днем нет времени, а вечером нет света и нет сил. Продолжаем катастрофичес

ки худеть. Работаем исключительно на работе грузчиков. Грузим и возим без конца книги из дома наркоматов — Кирова, 23.
Никаких хороших новостей нет у нас. Никаких надежд на скорое окончание войны. Город полон слухов, самых невероятных. Говорят, что Сталин, Рузвельт и Черчилль заключили на конференции (на какой, нам неизвестно) союз для полного уничтожения немцев.

7 августа 1942 г., пятница.
В сегодняшней газете: взят Тихорецк. Я не успеваю за событиями. Мы все слишком обессилены жарой, которая с силой сорока градусов наверстывает потерянное время. Нет сил не только писать. Их не хватает на то, чтобы сохранить надежду на лучшее. И хотя мы ее не терем, тем не менее, немецкие победы заставляют снова предполагать, что угодно. Они берут один за другим города Кубани. О других фронтах ни слова. Газеты пестрят крупными заголовками: «Кубань бежит!» Но нельзя не сказать о том, что если в прошлом году «триумфальное» шествие немцев приводило нас всех в отчаянье, то теперешние их победы вызывают больше недоумений, нежели опасений. А еще, когда сами немцы говорят, что «мы выигрываем города, а Англия с союзниками выигрывает войну», тогда где-то подсознательно зреет надежда, что перелом в войне должен быть. И что наши пойдут вперед.
Мы не стратеги и не пророки. Я уже писала об этом раньше. Но простая логика вещей говорит о том, что чем больше территория занятая немцами, тем больше нужно сил, чтобы удерживать народ на ней в повиновении. Это становится для немцев все труднее и труднее. Урожай очень хороший в этом году. Немцы хотят его забрать себе. А крестьяне, у которых они забирают все, заявляют: «Если не нам, то — никому!» И хлеб зарывают в землю. А партизанское движение приобрело уже такие размеры, что немцы бессильны что-либо предпринять.
Теперь от духоты мы совсем как вареные, особенно на нашем книжном конвейере. Мы еще на прошлой неделе закончили работу на Кирова 23. И теперь на руках переносим библиотеку Института литературы и фольклора с улицы Ленина 15. Там душно и пыльно. И вот шестнадцать наших библиотекарей выстраиваются в ряд, сначала от библиотеки до лестницы, потом на первых трех маршах, потом на вторых трех. И так в три приема спускаем мы тысячи три книг. А потом все вооружаются веревками, и публика на улицах с интересом смотрит на медленно плетущихся престарелых и полупрестарелых библиотекарш, которые отдыхают на всех углах, прислоняя к стене висящие на плечах небольшие связки книг. И при этом разговоры о еде, без конца о еде, и все о ней. Рассказывают, что из Харькова приехал писатель Аркадий Любченко. С его слов, говорят о применении немцами в бою под Харьковом снарядов с газами.
9 часов вечера.
Таня принесла ужасную новость: арестована Шура Тристан, ее мать и сестры. Остался безногий старик-отец и малютка Игорь. Забрало их гестапо за помощь партизанам и за то, что они скрывались от Германии. Говорят, что выдала их управдом.
Татьяна плачет и спрашивает: кто следующий?
Не мы ли? Вот и получается: делать что либо толковое для наших мы не можем, а погибнуть теперь ничего не стоит. Так хоть бы с пользой погибать! Успели ли Шура и ее семья что-нибудь сделать, не знаем мы. Очень страшно жить.

Вторник, 18 августа 1942 г.
Как-то страшно теперь писать. Словно бумага тоже может продать, словно стены могут подсмотреть и подслушать мысли. Виселицы, гестапо, концлагеря — все это непрерывно висит над нами. В окрестностях Броваров в селах повесили немцы на прошлой неделе семьдесят пять человек. Были какие-то взрывы. И снова, как в прошлые разы, отвечало за них население. И никакого, выходит, сопротивления. Просто ужасно — до чего мы неорганизованы и беспомощны. Коммунисты, которые есть вокруг нас, все вроде Ильи Сидоровича. Он ушел в Макаров, а когда приходит, спрашивает у меня — «победят ли наши», потому что он такую надежду потерял. Наши связи мизерны.
А Воробьева, она действительно настоящий боец. Все силы она прилагает, чтобы спасти народ от Германии, но сама еженощно ждет, что ее заберет гестапо. Чувствует, что обречена, а уйти искать партизан или подполье не решается. Из всех, из всех она самая славная. И за то ей спасибо, что еще никого в нашем доме не выдала — ни в Германию, ни немцам. Об Р… никто ничего не сказал, и он жив.
Однако, хотя немецкая жизнь бьет ключом и резким контрастом выделяется на фоне нашей мертвой жизни, тем не менее, что-то изменилось в последнее время. Что именно, не могу пока определить. Это какие-то симптомы в настроениях нашего библиотечного шефа Бенцинга. н стал мрачным и злым. А это немедленно передается его помощникам, а затем т всем работникам библиотеки. И сегодня в разговорах вокруг даже пронемецкие дамы сделали вывод, что его плохое настроение определяется малыми успехами немцев на фронте.

Среда, 26 августа 1942 г.
У немцев неважное настроение, хотя радио и газеты говорят все-таки об успехах. Занят еще какой-то город на Кубани. И на Эльбрусе будто бы развевается уже немецкий флаг.
Все эти дни не слышно никаких разговоров о войне. Мы только, как всегда, делаем выводы на основании поведения немцев. Они продолжают

все забирать. У крестьян не остается ни одного зерна ржи или пшеницы. Только ячмень получают они по десять килограмм в месяц. Мельницы все закрыты, смолоть нигде ничего нельзя. И остается им есть только ручным способом смолотый ячмень.
Неминуемый абсолютный голод ждет нас. А что будет с теми, кто теперь уже распух и едва живет. Степа Лиговская такая страшная, что на нее жутко смотреть. И помочь ей нечем. Да, все вокруг, хоть и едят иногда овощи и фрукты, все равно худеют без конца. К тому же и огороды горят.
Стоит замечательное лето. Вот уже недели полторы или две ни одно облако не появилось на небе. По утрам в воздухе стоит мгла, и солнце садится в туманную от жары пелену. Днепр, словно пруд. Он не обмелел в этом году. И тишина в природе необычайная. Ее не нарушают звуки города. Только на центральных улицах слышно радио и через небольшие промежутки шум машины. А над Днепром и на улицах, где нет немецких машин, тихо. И, как все время в этом году, громче всех птицы. Теперь и мухи помогают им шуметь. Даже вечера теперь теплые. Лето, словно сжалилось над промерзшими людьми, и сейчас, в самом конце августа стоит июльская жара. Полнолуние. Луна яркая, ничто не накрывает ее. Как-то особенно красива она теперь, должно быть от контраста с действительностью.
Мы без конца вспоминаем прошлый год. Тогда мы были полны догадок и предположений. Сейчас мы только всеми силами стараемся сохранить надежду на лучшее будущее.
Консерватория проводит вступительные экзамены. Негласно дают у них отпуска. Теперь отпуск дается лишь на шесть дней за проработанный год. И то лишь в украинских организациях. А в немецких и этого нет.
Неприятная история с нашей Дуничкой. Она в субботу пошла за продуктами в Дымерский район, а вчера Павлуша получил записку, что ее забрали на торфоразработки. Просит выручить ее. Сегодня Павлуша пойдет ее спасать.

Суббота, 29 августа 1942 г.
С фронтов ничего не слышно. Газет не вижу. А здесь германская кампания вспыхнула с новой силой. Новая цифра, якобы, дать 80 тысяч по Киеву.
В связи с этой кампанией проводится в жизнь сокращение штатов по всем учреждениям от 25 до 50%. Позавчера в консерватории сократили 40 человек из ста двадцати имеющихся преподавателей и техработников. А вчера снова принесли списки еще на двадцать шесть человек. Нюсю отстояли, потому что она одна работает в библиотеке. Иначе библиотеку придется закрыть. Экзамены идут, прием учеников продолжается, а сокращение идет полным ходом.
Сокращение проходит уже во многих учреждениях. Прошло уже в Подольской управе. У нас в библиотеке о нем пока не говорят, но мы предполагаем, что так как начальство стало заводить дисциплинарные новшества, то не следует ли это понимать, как предостережение. Тогда снова, не знаю, что делать. Нужно скорее учить немецкий язык и устраиваться на работу к немцам.
Вернулась вчера Дуничка из своих печальных похождений. Была она в Дымере, купила в воскресенье на базаре продукты и вместе с другими сидела на дороге у базара, ждала машину. Теперь единственный транспорт — идущие порожняком машины, которые за плату подвозят мешочников. Вдруг появились две машины с полицейскими во главе с двумя немцами. Базар был окружен, и было приказано сложить посередине все продукты. Кое-кто побежал. немцы начали стрелять. Убили двух женщин и ранили двух мужчин. Тех, кто пробовал защищаться, показывая документы или просто объясняясь, били нагайками. Одному мужчине рядом с Дуничкой рассекли голову. Потом, когда все продукты вместе с тарой и у покупающих и у продающих были отобраны, поставили всех в три ряда и погнали на торфоразработки, кто в чем стоял. Там их заставили работать совершенно голодными. Поесть дали два или три раза за несколько дней. Никто не посмотрел ни на возраст, ни на то, что большинство было старых и больных. Все они плакали, болели. И, наконец, в четверг их отпустили по домам.
Теперь страшно идти даже по улице. Завтра надо идти на огород, и я совсем не знаю, как это осуществить.
В связи с приближением первого числа — новые хлебные порядки. Уже карточки выдает не управдом, а учреждение. Продукты собираются выдавать не в учреждениях, а в хлебных магазинах. А это значит, что большинство останется без них. Снова говорят о прибавке хлеба, но он такой ужасный, что это мало радует. В нем лишь одна пятая часть муки, а остальное просо, не очищенное, и каштаны.
У немцев хороший хлеб. Нюсин ученик русского языка платит ей за уроки хлебом. Не очень-то приятно брать хлеб у немца. Но что поделаешь? Голод, говорят, не тетка.
Нюся, несмотря на усталость, взялась за этот урок, хотя последствия могут казаться трагическими. Собственно это не уроки, а самая активная агитация за Советскую власть и против фашизма. Немец порядочный. Пока никому ничего не сообщает. А чем это кончится, не знаю. Говорить об этом с Нюсей бесполезно. Ее не переделаешь. Ничего она не боится. Немец принес Нюсе немецкую грамматику русского языка, выпущенную в берлине в 1941 году. В предисловии к ней автор поет восторженные дифирамбы русскому языку и надеется способствовать распространению его среди немцев. Нам бы тоже набраться такой премудрости. Самое трудное — не знать языка врагов. В этом случае совсем беспомощен в борьбе

против них. Поэтому учим сейчас немецкий язык, чего не удосужились сделать раньше.

Четверг, 3 сентября 1942 г.
Вчера снова пришел Миша. Рассказывает неправдоподобные вещи о том, как ему удалось выбраться из гестапо. Но на этот раз по-настоящему перепуган и согласен идти через фронт. Мы, как и прежде, настаиваем на этом. Ищем возможность помочь ему добраться до прифронтовой полосы, а это совсем не просто. Пока же опять нависла угроза, что его могут узнать, что тем, у кого он скрывается, может тоже грозить гибель.

Четверг, 10 сентября 1942 г.
Сегодня ночью всех разбудила сильная зенитная стрельба. И неожиданно радость словно поднялась изнутри. В противовес вчерашним ужасным настроениям. Стреляли за Днепром или, вернее, над Днепром, а тем, кто живет в стороне вокзала, слышна была стрельба вдоль железнодорожного пути. Было это на рассвете, часа в четыре. Не ответ ли это на все большие репрессии немцев? Или репрессии ответ на то, что дела немцев не так уж хороши?
Вчера появился зловещий приказ о закрытии всех музыкальных школ и сокращении консерватории до минимума. Этот минимум определили в 25 человек педагогов вместе с обслуживающим персоналом в двести студентов. Это значит, что число студентов сокращается вдвое, число педагогов в четыре раза. Известия ждали, но все равно оно ударило, как обухом по голове. Ждали, что консерваторию прикрепят к опере. И вдруг такое решение.

17 сентября, четверг, 1942 г.
Без событий не обходится. Хотя ничего нового нет в том, что Бенцингу предложено, наряду с другими учреждениями генералкомиссариата и рехскомиссариата, произвести сокращение. Об этом он сообщил нам вчера во вступительной части своего доклада на библиотечные темы. Он сказал, что постарается сделать все возможное, чтобы избежать этого сокращения. Но сможет ли он сделать что-либо — неизвестно.
В Германию все забирают и забирают людей, не прекращаются ни сокращения на работах, ни облавы на базарах.
Немцы готовятся к празднованию годовщины захвата Киева. По этому поводу в опере ставят «Кармен», а по учреждениям и жилкоопам предложено всем жильцам запасти по ведру песка, а верхним этажам — воду. Причины не указаны. Все их и так знают. Ждут советских крылатых гостей. Они снова были у нас в прошлое воскресенье. По поводу этих посещений советских самолетов ходят различные слухи. Одни говорят, что они бомбили мосты, другие — что они лишь пролетели над Киевом, а цель их — Западная Украина, куда немцы перенесли большую часть своей промышленности. Вчера появились слухи о том, что англичане заняли часть Франции. Говорят, что об этом было извещение в центральных немецких газетах, нам недоступных. Вообще все время не утихают разговоры о втором фронте, но у нас нет никаких подтверждений по этому поводу. Только все мечтают о нем.
Фронтовые сообщения весьма скудные. Известно, что бьются упорно у Сталинграда, что там немцами заняты предместья города. И кое-какие сообщения о боях на Кавказе.
Сегодня после ночного дождя потеплело. А эти дни было холодно, так, что казалось, морозом веет северный ветер. И природа против нас. Сейчас страстное наше желание — еще хоть немного тепла! Мы не согрелись за лето, несмотря на полтора месяца жары. Настроение все время ровное и неважное. В консерватории подали списки Брюкнеру, а результаты сокращения еще неизвестны. Галке инспектор склада сказал, что она остается на работе, хотя за время ее отпуска взяли на работу еще одну девушку.
С Нюсей вопрос не выяснен, как и со всей консерваторией.

21 сентября 1942 г., понедельник.
Триста шестьдесят семь дней оккупации! Два дня второго года.
Ну и настроение же у нас! Словно вся тоска со всего света переселилась в нас и гложет, как мириады червей. Ждали 20-го числа. Теперь ждем первого. Как ни борешься с собой, все равно кажется, что видишь все и всех в последний раз. А еще и погода, словно специально холодная, серая. Совсем ноябрьская, а не такая, как должна быть в сентябре. Природа, как и люди, против нас. Словно в наказание за то, что мы здесь оказались. Будто мало мы и без того наказаны.
В библиотеке Бенцинг послал мотивированную записку в Ровно в генералкомиссариат с просьбой не производить у нас сокращения. Что ему ответят и когда? Но в библиотеке не волнуются. Наши сотрудники все так стары, что их Германия не страшит. До тридцатилетнего возраста только я.
Все копают уже картошку. Кое у кого она более приличная. У многих же, как у нас, совсем сгорела. И выкапывают мелкую, как горох. Мы в числе тех, кто не вернет даже того, что посадили. Хотим уже выкопать ее всю. Едим ее прямо в шелухе.
Вчера вечером были мы на Аскольдовой могиле. Рано выйти не удалось. Но мы решили пойти. Ни разу не были в той части Печерска.
Арсенал, очевидно, теперь не работает. Не видно в нем никакой жизни. Памятник восстания арсенальцев сняли, и даже надписи на постаменте не осталось. В большом военном доме № 3, где перед войной жила Татьяна, теперь немцы. Следов пожара не видно, а он горел в прошлом
году. Над воротами бывшей Никольской церкви крест, стоят благочестивые старушки, а рядом человек двадцать здоровых парней, лет по девятнадцати-двадцати пяти азартно играют в карты. Подле них несколько нераспечатанных колод атласных карт. они так увлечены, что никто из них не обращает внимания на проходящих. Кто они, эти парни?
Пустынные и безмолвные теперь улицы у ипподрома, у Лавры. В Аносовском парке редкие пары. Ни трамваев, ни людей. Ипподром мертв. А раньше, именно в это время года, был самый разгар бегов и скачек. Только немецкие машины изредка шумят на улицах.
Спуск Евгении Бош еще чище, чем был раньше. И склоны гор словно сильнее заросли теперь. Козы, возвращаясь домой, лениво и беспрепятственно общипывают кусты и траву.
На Аскольдовой могиле сотни немецких могил. Кресты их видны издали. Теперь нет решетки вокруг. Белые урны у входа так и остались стоять, но без цветов. Их выбелили, теперь и они кажутся очень белыми при свете выходящей луны. Как и прежде, клумбы, газоны с серыми, красными травами, с яркими каннами. Аллеи, словно лучше, утрамбованы, дорожки посыпаны белым песком. Немецкая аккуратность и здесь. И ровными рядами могилы немцев с совершенно одинаковыми полированными деревянными крестами. Нет отдельных могильных холмов. Одинаковые, прямые общие холмы тянутся от одного к другому краю площадок. Они обсажены газонными растениями — серой, красной и ярко-зеленой травой. На некоторых густые заросли душистого табака подымаются выше крестов или сплошь засажены они темными, словно бархатными, петунией и львиным зевом. И сотни совершенно одинаковых крестов. Все они сделаны из одинакового дерева, на оборотной стороне их фашистский знак. Со стороны могилы черная надпись с именем и фамилией убитого и даты его рождения и смерти. И на всех крестах вверху одинаковая дата «1939». Что означает на? Начало ли войны в Германии или дату изготовления креста? Значит, верно говорят, что немцы возят всюду за собой кресты, гробы и заранее роют могилы. Какая предусмотрительность! Только от нее мурашки по коже пробегают. На одной из боковых террас — венгры. Там на таких же полированных крестах прибиты металлические изображения их герба: меча и щита. И одеты на кресты каски убитых. Словно головы, стоят рядами, неподвижно и молча. И снова немцы, немцы на всех террасах.
Редкие пары девушек с немцами бродят между могил или сидят на скамьях у дорожек. Или одинокие немецкие солдаты посидят, посмотрят на могилы и уходят. Кто знает, о чем они думают? Не о том ли, о чем думаем мы? Зачем немецкому народу убивать народ советский? А, может быть, их мысли совсем другие? Просто, быть может, здесь похоронены их друзья, или неизвестность того, что ждет их впереди, приводит их на это русское кладбище с немецкими могилами?
Тихо и торжественно на этом кладбище. Смерть примиряет невольных врагов. И только очень обидно делается, глядя на это организованное кладбище, что могилы наших бойцов часто лишь едва присыпаны землей, а многие просто потеряны, исчезают, как исчезла могила девятнадцатилетнего красноармейца в николаевском парке. Ее срыли. Должно быть, она портила настроение гуляющим немцам.
Когда мы возвращались назад, было почти темно. Луна подымалась все выше, и в свете ее издали, как позолоченные, отблескивали полированные кресты.
Ветер улегся совсем. По шоссе медленно ехали немногочисленные велосипедисты с картошкой и плелись домой козы.
На Никольской все так же парни играли в карты, хотя там, где они сидели, было уже совсем темно. Никто не мешал им играть, хотя им-то меньше всего можно было бы быть здесь. Но они оказались, почему-то за пределами наших армий и вне внимания немцев. Вот же не боятся облавы, хватающей всех на Германию.
По Александровской все так же гуляли немцы. Мы зашли в Царский, там не был никого. Дворец показался старым и грязным. рядом с ним слепыми окнами без стекол и без рам смотрел зал заседаний Верховного Совета. И над всем — луна, как всегда, бесстрастная и яркая, которая не тускнела даже тогда, когда тонкие облака затягивали ее.
Разрушенный Крещатик при свете луны кажется театральной декорацией к пьесе каких-нибудь классических, давних эпох. Висящие остатки стен, трубы, как колонны, груды камней. Снова на минуту показалось, что все происходящее с нами просто тяжелый сон, и мы должны лишь проснуться, все будет по-старому. Но это не так. И старой осталась только луна, которая мимо всего на земле всегда проходит одинаково равнодушно. Теперь вокруг нее появились длинные тонкие облака, похожие на полосы света от прожекторов.
Мы благополучно вернулись домой. Очевидно, вечером в воскресенье действительно не бывает облав.

23 сентября 1942 г., среда.
Упорно говорят, что на прошлой неделе немцы раскрыли большую большевистскую подпольную организацию. Подробности неизвестны. говорят много: что организация имела свою типографию, всякие штампы и печати. Что именно удалось сделать подпольщикам, тоже никто не знает. Что гестапо забрало сорок человек, но что руководителя не нашли. Это было перед самой годовщиной захвата Киева.
Ничего не знаем, кроме слухов. Ясно для нас только одно: снова провал, снова гибель людей и усиление немецких репрессий. Но ясно еще и то, что наши не складывают оружия, что в Киеве большевистские организации есть. Только связи у нас с ними нет.У нас в этом месяце, как никогда, много страшных годовщин: 18-е, 19-е, 24-е, 28 и 29-е! Последнее время совсем ничего не говорят о евреях. Только видел кто-то жену одного юриста, которая была жива до сих пор. А теперь ее забрали.
Татьяна наша поехала за продуктами. Шурка на попечении бабы Лели, которую она доводит до изнеможения своими вопросами. В минуту не сто тысяч, а миллион «почему?». На улице Леля должна сказать ей, как зовут каждого прохожего, всех собак, лошадей и все машины.

29 сентября 1942 г., вторник.
Страшная годовщина. А жизнь идет своим чередом. В газетах дважды появлялась маленькая заметка том, что над Киевом были советские самолеты. Но бомбы, якобы, не были сброшены, потому что «немецкая зенитная артиллерия прекрасно защищала город».
Есть у нас и радостное известие: бодрая записка от Миши из Курска. Пишет, что он почти у цели.

Понедельник, 12 октября 1942 г.
Девятого числа отдали немцы очередной «исторический» приказ: все женщины города Киева в возрасте от 16 до 45 лет, не имеющие детей до 16-летнего возраста, обязаны явиться на пункт по набору рабочей силы на Некрасовской № 1, с вещами для отправки в Германию. Явке не подлежат до особого распоряжения студенты учебных заведений, дозволенных штадткомиссаром и генералкомиссаром, и женщины-фольксдойче. все учреждения, немецкие и украинские, имевшие раньше броню, обязаны наново подать списки своих женщин данного возраста. Порядок явки по буквам: А-Б — в понедельник, 12 числа, последние — в субботу, 26 числа. Неявка будет расцениваться как саботаж и т.д. и т.п. Словом, как пишутся все немецкие приказы.
Этот приказ был помещен в газете 9-го числа, а 10-го появился на всех углах, на голубой бумаге, как приказ о евреях. А рядом еще приказ о наказании тех, кто будет давать повышенные требования на рабочую силу и скрывать людей, работающих менее положенного времени.
Что сделалось с людьми! Даже те, кому не нужно идти, и те, у кого никто не должен идти, ополоумели. На углах толпами читали приказ. В первый день никто не знал, во что это выльется. Будут ли какие-нибудь возможности у учреждений защитить своих сотрудников или так всех поголовно и заберут? Что будет с бездетными иждивенками? Ясно было из приказа, что никакой комиссии не будет. На каждые две буквы дан лишь один день. Появились слухи, что всех заберут, отправят во Львов, а там будут разбираться.
В библиотеке:
— Знаете ли вы вчерашний приказ? — спросила меня Луиза Карловна.
— Конечно, знаю, и хотела бы знать подробности.
— Кое-что могу вам сказать. Луиза Карловна улыбалась при этом. Были еще сотрудницы из числа обреченных. Все хотели знать известно ли что-нибудь. Луиза Карловна сказала ждать прихода доктора Бенцинга. Через нас выяснились подробности. По всем нашим библиотекам должно идти двадцать три человека. Освободить могут восемь человек. и вот за счет тех библиотек освобождают наших людей, которых и так освободила бы комиссия. Это известие поразило меня много больше, чем приказ, потому что и я была в числе освобожденных. Может ли кто-нибудь, кого нет сейчас с нами, представить себе это состояние? Ехать невозможно, лучше смерть, а освобождение за счет других — ведь ужас. Вышла из кабинета с таким чувством, словно сейчас же сойду с ума или упаду здесь же. До чего же я дослужилась!
К 9 часам у нас, у пяти человек взяли паспорта, чтобы отнести их в генералкомиссариат. Там должны поставить этот самый штамп освобождения.
В городе творится что-то невероятное. учреждения, где шеф настроен менее патриотично, отстаивают большинство или даже всех своих сотрудниц. Полиция ставит штампы всем женам своих работников. Что будет с женами работников других учреждений еще неизвестно. Люди освобождаются, как только могут. И больше всего говорят о том, что самое страшное сидение здесь до отправки. Сидят на пунктах по неделе, в невероятной тесноте, без еды. Там ужасная вонь и масса паразитов. Когда отправляют, набивают людьми до отказа товарные вагоны, и в тесноте, грязи и голоде люди едут. На пункте бьют, это стараются полицейские под надзором немцев. Теперь выходит, что главный удар будет обращен на неработающих иждивенок. До сих пор их не трогали. Все это касается женщин. А есть уже люди, которые знают даже число, когда будет объявлена мобилизация мужчин. И для нас это не будет неожиданностью. Сегодня Лысенко идет с паспортами хлопотать о консерватории. Пока он не вернется, нет сил ни о чем думать.
В городе говорит только об отправке. Ни разгоняемые базары, ничто не волнует сейчас людей, когда такое поголовное избиение свалилось на город. Многие уезжают из города, т.к. этот приказ касается только Киева. Управдомам вменено в обязанность проследить за своевременной явкой всех женщин данного возраста из их домов. Не явившихся в положенный день и не предупредивших управдома, что у них есть отметка в паспорте, на следующее утро полиция забирает силой.
Мы весело живем!
И, тем не менее, жизнь идет своим чередом. У гестапо все эти дни пленные носят торф, подвезенный трамваем. Над ними стоят с плетками украинцы и немцы. Их бьют при каждом их движении, чтобы они скорее двигались. Они не ходят, а бегают, хотя они прозрачны как тени. И их все
равно все время бьют. На тротуарах стоят плачущие женщины. Они хотят дать им еды или денег. Но дать нельзя, потому что этой же плеткой разгоняют и их. И все равно не дают ничего передать. Количество калек-пленных на улицах все возрастает.
О фронте в эти дни не знаем ничего.

13 октября, вторник.
Отчаянное настроение в городе не прекращается. Бронируют многих, но, пожалуй, большее количество людей все-таки должны ехать. И вряд ли когда-либо был больший произвол и меньшее количество справедливости в выборе кандидатов на освобождение.
Я так переволновалась за Нюсю Галку и за Бодину, что и сейчас еще, как после тяжелой болезни.
Бенцинг превысил свои лимиты, но освободили всех, кроме двух человек. Принесли наши паспорта со штампами; однако предупредили, что если не наберут нужного количества людей, то все начнется сначала.
Если бы действительно был бог, мы молились бы, чтобы скорее пришли наши. А то не выдержим. Но звучит это смешно и глупо. И каждый здравомыслящий человек скажет: лучше делайте что-нибудь реальное в пользу своих. А мы только ноем, а сделать ничего не можем. Достойно презрения. Это мы и сами знаем.
А между тем ожесточенные бои в Сталинграде продолжаются. Немецкие газеты невыразительны. По радио вчера немцы сообщали о якобы советской катастрофе на Волге (у нас из советских источников совсем другие сведения). Боимся надеяться, и все же надеемся, что на Волге остановят немцев. немцы пишут, что сдача ими Сталинграда, этой, как они говорят, «груды каменных развалин» не решает дела. А еще несколько месяцев назад они писали, что битва за Сталинград будет поворотным пунктом в войне. Нужно, очевидно, сделать вывод, что немецкие дела там плохи. Так говорит наша теория «выводов наоборот» из немецких сообщений.
В понедельник выступал Геббельс перед членами национал-социалистической партии. Он говорил, что вопрос выигрыша этой войны — вопрос жизни Германии и права ее на национальную историю. Проигрыш войны — потеря Германией всего, и условия мира в этот раз будут во много раз более унизительными и страшными, нежели Версальские. Такого разговора еще не было до сих пор. Опять-таки делаем выводы.
Газеты перестали совсем печатать статьи о евреях. И о них вообще последнее время ничего не говорят. Видела снова китайцев. Их везли на огромной грузовой машине, очевидно, на работы. Одеты они в легкую зеленую немецкую одежду с желтыми повязками на руках. В отличие от еврейских повязок на них написано «Deutsche Wermacht».
Они сидели замерзшие и синие, несмотря на желтизну их лиц. Теперь я уже определенно решила, что это пленные, взятые Японией. Выходит, что наших пленных могут направить на восточный фронт. Державы «оси» по всем признакам действуют единым фронтом. Наши люди, попавшие в Германию, грустят и плачут. А каково-то китайцам, попавшим на другой конец земного шара?

Понедельник, 2 ноября 1942 г.
С сегодняшнего дня часы во всей Европе переведены еще на час назад. Теперь у нас разница с советским временем два часа. Для чего это сделано, так мы и не знаем. Утром пока у нас будет лишний свободный час, зато вечером кончать работу будем на час позже. И светлого времени не останется совсем.
Осень в полном разгаре. Дни все уменьшаются. Но жаловаться нам не приходится — тепло. Сравнительно мало дождей. Только туманы и роса, а иногда изморозь по утрам. От них крыши мокрые, и часто Киев похож на Ленинград, когда ничего не видно в густом тумане. Листья совсем желтые и массами облетают с деревьев. У нас под окнами библиотеки березы с прозрачной золотой листвой. И солнце бывает. И на воздухе теплее, чем в нетопленых помещениях. Уже недели три мы мерзнем в нашей библиотеке, а Нюся — в консерватории. Наматываем на ноги газеты и с ужасом думаем о надвигающихся настоящих холодах.
Дома в моей комнате было довольно холодно. Но вчера я сложила себе кирпичную печку. Навозилась достаточно, покалечила себе руки. Сегодня едва сижу от усталости. Но печка вчера уже топилась, и в комнате сразу потеплело. Пока складывала ее, слушала радио. В немецких сообщениях говорят о жестоких боях у Сталинграда. И все мысли были там, у Волги, где идет страшный бой. И так мучительно чувство, что продолжается эта кровавая бойня, а мы так далеки от нее и ничем не можем помочь.
Но я довольна тем, что сама сложила печь, потому что, кроме того, что нет денег, их все равно некому уплатить. Столяра, печники, стекольщики, как парикмахеры нарасхват. Берут огромные деньги и не хотят идти. Единственный выход — переходить на натуральное хозяйство, все делать самим, что мы и делаем. Научиться бы еще сапожничать, тогда все было бы в порядке.
В консерватории работают теперь вечерние группы. Там купили керосиновые лампы и будут заниматься в послерабочее время. Сокращение в консерватории пока утихло. Собираются снова заняться организацией концертов, чтобы оттянуть немного публики из закрытой теперь для наших людей оперы. Но что-то теперь нет у них хороших исполнителей. В семье Нюси немного больше порядка. Приехала ее мать из села. Все же теперь они немного более сыты и немного досмотрены. Приходят домой — обед сварен, и можно согреться.
У нас дома все время очень напряженные отношения. Обед варится на дровах, которые достает Степан. Я этого не хочу, а Леля с этим не считается. Правда, взять дров мне негде.
Степану пилят и рубят дрова заключенные, это так называемые уголовные в нынешнем смысле этого слова: рабочие или служащие, провинившиеся на работе у немцев и отбывающие принудиловку в полиции. Степан получает для них разрешение на выход, и они боготворят его за это, особенно еврей, который один жив среди них. Он большой специалист и это его спасает. Когда они приходят, Татьяна старается их подкормить. А они рады этому, потому что страшно голодают и живут только подачками.

5 ноября, четверг, 1942 г.
Годовщина Великой Октябрьской революции. Послезавтра в Союзе будут праздновать 25 лет Октября, а у нас четыреста пятнадцатый день оккупации. И очень грустные мысли не оставляют нас и мало, совсем мало оптимизма в наших усталых до бесконечности душах. очень хотелось бы понять, что происходит с нами. Все бесчисленные события, трагические и страшные, произвели на всех разное и в то же время одинаковое действие. Хорошее? Плохое ли? Это трудно сказать. Но что все мы изменились, очень изменились, в этом нет сомнений.
Внешние изменения играют наименьшую роль. Какое имеет значение, что все платья перешиты, а лица измучены? Какая-то сила инерции заставляет нас все время что-то делать, и не что-то, а самые тяжелые физические работы, которые раньше казались невыполнимыми. Мы проходим ежевоскресно 20 км, а ежедневно по десяти. Мы целые дни возим тяжелые тележки или носим тяжести в руках, без конца, изо дня в день, из часа в час. Мы рубим дрова, носим кирпичи, таскаем шкафы.
Мы делали «инвентаризацию» на первое мая. Она была вполне удовлетворительная. Все были целы и даже не в самом плохом состоянии. Послезавтра седьмое ноября, четверть века революции. С чем приходим мы к новой годовщине? Итоги наши много хуже. Уже многих нет. Ничего о маме. Никаких сведений о Шуре и ее семье. Ничего нельзя узнать о Ф.М. Никаких сведений о наших с той стороны. Нет света. Нет радио. Ничего не знаем.
Но мы!.. Многих наша жизнь сделала совсем родными, а многих раззнакомила совсем. Именно такие времена выясняют подлинность отношений. Как никогда, люди показывают себя.
Все имеют очень мало, только для себя. И, может быть, поэтому так сжались люди и не спрашивают других, как им живется. Такие люди, как Нюся, исключение. В самых тяжелых обстоятельствах, сама всегда голодная, она, прежде всего, думает о других и отдает последнее. Ее наша жизнь не заставила очерстветь. И как жаль, что не могу сказать этого о себе. У меня внутри словно дерево или камень. И теперь очень редко волнует меня то, что прежде существенно мешало жить.
И еще хочется сказать, что, несмотря на огромное, совершенно невероятное количество преступлений, чудовищных, непостижимых, творимых особями, носящими облик людей, все же нельзя не увидеть, что есть много тех, кто по праву может называться Человеком. И именно теперь, когда казалось бы от ужасов этой войны можно навсегда потерять веру в людей, вырастает именно теперь уверенность в том, что будет лучшее будущее, доживем мы до него или нет.
И как раздвоенные, в полной, казалось бы, потере интереса ко всему и в страстном желании окончания войны, и, как это ни парадоксально, в страстном интересе ко всему, что происходит, мы изо дня в день меняемся. И если страдаем от событий, которые часто не под силу нам, то многие считают, что мы умираем, а очень многие говорят, что живем.

Среда, 11 ноября 1942 г.
Но является ли свидетельством плохих дел немцев то, что Гитлер очень часто начал произносить речи? В сегодняшней газете снова его речь, которая, как сообщают по радио, «как никогда дышит уверенностью в силе, мощи и непобедимости Германии». А между тем под Сталинградом дела их, очевидно, проиграны, потому что последние известия молчат о Сталинграде и, как пример немецкой доблести приводят взятие Севастополя. выходит, слишком мало новых побед, так о старых заговорили.
Где же теперь проходит фронт? Что нового у наших? Ничего мы не знаем, совершенно ничего. Снова, как в прошлом году, мороз без снега. Уже замерз Ирпень. И, наверное, снова будет лежать белой лентой Днепр среди серых берегов. Правда, говорят, что для озимых не страшны морозы до 10 градусов. А хлеб в этом году высокий и зеленел еще в начале октября.
Очень холодно уже. В библиотеке, консерватории, во всех квартирах с паровым отоплением температура уже от 6 до 10 градусов. Во многих квартирах уже температура 30. В книгохранилище, где мы работаем, 60.
Сегодня вместе с ветром летит первый снег, день серый, тоскливый. И все мы имеем вид нахохлившихся ворон, облезлых и черных. Все влезли в зимнее пальто (они в большинстве черные), воротнички торчат, все согнулись. Зрелище комичное и жалкое. Должно быть, уже до весны не согреемся. Счастливы лишь те, у кого печное отопление и есть дрова. Я большом восторге от своей печки.

Четверг, 12 ноября 1942 г.
Говорят, что только для самых недалеких и тех, кто не интересуется политикой, не видно, что немцы проигрывают войну.
Сейчас заставляет всех радоваться то, что упорно говорят люди обо все растущем партизанском движении. Оно, якобы, принимает совсем угрожающие для немцев размеры. Однако, по этим же рассказам, погибла целая раскрытая подпольная светская организация, погибла почти целиком, но руководителя обнаружить не удалось.
7-го ноября прожекторы непрерывно рыскали по небу. Сегодня мне сказали, что украинцам снова можно ходить в оперу. Отчего вдруг такая милость?

Среда, 18 ноября 1942 г.
Холод — причина того, что не пишется дневник. Здания все остывают, ТЭЦ не работает, а у нас в библиотеке и не будет работать. В книгохранилище 3 градуса. Снова, как и в прошлом году, вечером ничего немыслимо делать, потому что начинает, как говорит Нюся, холод выходить. Залезаешь под одеяло, и больше ни на что на свете не способен.
У Нюси холодно в консерватории и также холодно дома. Мама ее живет на кухне, вечером все сидят там же, а потом бегут в холодные постели. В комнате 3 и 2 тепла. В воскресенье Нюся ставила в кухне железную печку.
Эти железные и самодельные печи — новая эпоха в нашем существовании. О них только и говорят теперь, хотя были они и в прошлом году. И у всех все не слава богу.
Холод парализует нас, но, к сожалению, у нас здесь ничего не меняется. Только все больше и больше говорят о все увеличивающихся репрессиях. Каждый день приносит все новые слухи о жертвах, схваченных гестапо. Правда, в наше отупевшее сознание все же доносятся слухи о событиях извне, которые поворачиваются все-таки, кажется, в нашу пользу.
Последняя киевская новость, которая всех потрясла, — закрытие мединститута.

22 ноября 1942 г., воскресенье.
Газеты и радио сообщили, что немцы сдали Киринаику и Бенгази. А сегодня люди, связанные с немцами, говорят, что они отступают на центральном и северном фронтах. И совершенно невероятные по масштабам слухи о росте партизанского движения. Женщины, которые ездили на обмен по Житомирскому шоссе, рассказали, что в одном из сел партизаны убили двух немецких офицеров. Тогда в селе немцы расстреляли двести человек, сорок семейств подряд со стариками и детьми. Теперь же в это село боятся заглядывать немцы, потому что партизаны мстят им за гибель наших, ни в чем неповинных людей. Всеобщее же мнение, что дела немцев плохи. Но сколько еще погибнет наших людей, пока приблизится окончание войны!
Вторник, 24 ноября 1942 г.
Теперь консерватория в таком же положении, как две недели тому назад был мединститут. Ликвидация ощущается во всем, и каждый пытается уже устроиться на работу, если не будет поставлен вопрос так, как в том же мединституте: снять всех с работы, всех работавших студентов, и отправить в Германию.
Элеонора Павловна хочет устроиться вместе с Нюсей, но у обеих нет пока никаких перспектив. Консерватории дали свет недели полторы тому назад. Это расценили как свидетельство того, что консерватория остается. А в действительности он был дан для того, чтобы отремонтировать отопление, очевидно, для будущих хозяев помещения. Еще раз немцы потребовали списки и именно теперь вопрос существования консерватории разрешится. Судя по всеобщей ситуации, надежды на существование консерватории нет никакой. Немцы терпят поражение в Африке, отступают на светских фронтах. откуда же может быть благоволение к нашим? Не помогут, скорее всего, и концерты, которые снова пробуют организовать.
Мне кажется, что нет надежды на существование консерватории. Но может быть, я ошибаюсь? Сегодня-завтра это выяснится. А касается нас это очень близко, не только Нюси, которая столько сил вложила на ее сохранение, но и многих других, а мне особенно близка она со всеми усилиями, приложенными для сохранения людей и вещей. Главное же тем близка, что есть в ней целая группа совершенно своих людей. Только там можно отвести душу и говорить обо всем. Маленький уголок Советского Союза.
Уже давно начались наши зимние терзания. Температура в помещении все падает. Уже в книгохранилище 20С и мы промерзаем до костей, несмотря на всевозможное самоотепление. Уже на ноги наматывается вместо двух пять-шесть газет, но это теперь не спасает. Книгохранилище нынче называется «холодилище». Все ходят как тени. И без конца спрашивают: «Который час?» И бегут греться в канцелярию. Там наша почерневшая от холода, копоти и плохого питания толпа облепляет печку и без конца спрашивает о том же — «Что нам дадут: мясо или кости?»

27 ноября 1942 г., среда.
Не выходят из головы студенты драматического отдела консерватории. Я встретила вчера их всех. Они шли вместе, тихие, совсем не такие веселые, как всегда. Вчера они все получили повестки на отправку в Германию. Получили восемьдесят процентов драматического отделения и четыре человека по музыкальному отделу. Администрация консерватории решила, что это начинается организация ликвидации консерватории.
О мединституте ничего не знаем, идет отправка их в Германию, а слух о том, что едет пока только первый курс, не оправдывается.

9 часов вечера
С утра только зам. директора ходил штадткомиссариат, а студенты ждали. Там ему сказали, что хотя распоряжения о закрытии консерватории нет, все равно студенты должны ехать, потому что сейчас для заселения рабочей силой оккупированной части Франции нужно сто тысяч человек. По Киеву ли, по Украине ли? Это все равно. Ясно, что немцы вывезут все мало-мальски трудоспособное население от нас во Францию, в Германию, в Африку, на северный полюс, куда угодно. Оттуда рабсилу к нам. Лишь бы разобщить людей и тем предотвратить всякую возможность сопротивления им.
Нюся в ужасном настроении от сознания полной невозможности чем-либо помочь студентам.
В консерватории студенты, чувствуя в ней своего человека, спросили ее, что же им делать. И тогда, не зная наверное, нет ли среди них провокатора, Нюся прямо сказала:
— Ищите наших партизан.
В консерватории тишина. Если вчера еще из всех классов доносились пение и музыка, то сегодня консерватория словно умерла. Нюся и Элеонора Павловна совсем осунулись. На лицах у них выражение горя, оттого что они ни чем не могут помочь.
Да, настроение ужасное. И нет сил бороться с этим настроением. Сознание, что это начало немецкого конца, помогает, правда, не терять надежды на всеобщий благоприятный исход. Но как пережить это время? Поки сонце зійде, роса очі виїсть.
Пишу и боюсь писать. Рядом всегда стоит призрак гестапо. Записки держу в сарае под землей в железной коробке. А последние листки, которые пишутся, держу в книгах, чтобы не попали, не дай бог, в руки каким-либо врагам.
Мы живем, как животные, в грязи, в копоти, в холоде. Мы только работаем с трудом, спим и едим. Наши самодельные печи дымят и коптят. И люди, черные от недоедания, копоти и ужасного настроения. В библиотеке нестерпимо холодно. По книгохранилищу теперь совсем беспрепятственно гуляет ветер, который свистит и воет уже три дня. Холод пронизывает нас насквозь. И кажется совершенно бессмысленной работа, которую мы делаем. Мы устанавливаем чего не хватает на полках после варварского расхищения фондов первыми немцами при Полуляхе. Но все же нас держат, платят нам деньги. И каждый день мы все же что-нибудь да несем домой из роскошных продуктов: голые окровавленные кости, или плохой маляс, или мерзлую капусту. А сегодня мы даже получили по три коробки спичек. И часто ловлю на лице Бенцинга выражение жалости, смешанной с пренебрежением.
2 декабря 1942 г., среда
На прошлой неделе передавали, что немцев отогнали на семьдесят километров от Сталинграда и обратно забрали калач и еще одну станцию, названия которой я не могла разобрать. Очень забивают Москву, и слушать трудно. Это становится все опаснее, а свет был случайно. Немцы уже передают опровержение советских сообщений о том, что немцы потеряли под Сталинградом сто тысяч человек. В немецких сводках совсем пусто. Но значит, наши наступают?
В народе масса слухов, легенд о партизанах. Многие из них кажутся просто нереальными, многие носят следы народного фольклора. И, скорее всего, иначе как легенды их даже трудно воспринять. Но и это не важно. Два момента важны для нас: очевидно, есть действительно регулярные партизанские части и, второе, это стремление народа к тому, чтобы они действительно были. И пусть в этих рассказах о добрых красноармейцах (таких больше всего), сказывается скорее всего желание толпы утолить голод, наряду с более высокими стремлениями, отрадно то, что народ создает этим сказочные повести о возвращенных партизанами коровах или о накормленных голодных. И что все эти рассказы проникнуты симпатией к партизанам. И партизаны в них выступают всегда в образе красноармейцев.
Самое же главное событие последнего времени, донесшееся до нас, это вооруженный протест французов в оккупированной Франции. Они выступили против оккупантов, принуждавших их воевать на стороне немцев. А когда увидели, что силы их малы, затопили сами свой флот. По поведению немцев нельзя сказать, что дела их плохи. Также идет их и наша жизнь. Они ремонтируют себе квартиры и скупают ковры. А нам пока без перебоев (хоть бы не сглазить!) регулярно выдают наши 267 грамм «бриллиантового» хлеба в день и четыре раза в месяц по 200 граммов мяса.
Упорно не везет нашей Дуничке. Она все ходит по селам за продуктами. На этих днях была в Обухове и Триполье. Там продала старые Павлушины Галоши, кое-что купила, кое-что «родичі» дали. На обратном пути немец отобрал у нее половину сала из ее трехсот грамм. А в Киеве вчера решила она продать немного пшена, чтобы купить мыла. Так полицейские все у нее отобрали. Она плачет, потому что им очень тяжело, а я почти не могу им помочь, Старая она и больная. Павлушину же бригаду маляров в Затоне за неимением материалов отправили в столярный цех. А какие из них столяра. Так что работы нет, и есть нечего.

4 декабря 1942 г., пятница.
Лежу в постели, и очень мало из событий внешнего мира доносится до меня. Правда, и событий то особых нет. Немецкие сводки совершенно пустые. Но из них только очень ясно видно, что наши все время ожесто
ченно наступают на всех фронтах. Эти глухие отголоски не дают возможности составить себе представление об истинном положении вещей.
Одно лишь отрадно, что отчетливо доносится до меня сквозь стены комнаты и дыма, — это плохое настроение немцев. Значит, действительно наши наступают? Скорее бы!
В консерватории ожидание конца перешло уже всякие границы. Все сидят в единственной теплой комнате — буфете. Нюся и Элеонора Павловна пекут там картошку и варят кашу Филимонову. Он уже месяца два лежит в больнице, повредил себе ногу. Ему сделали операцию, и он лежит там без всякой помощи. В больницах холод и не кормят. Педагоги собрали ему денег. Теперь эти деньги кончаются, и Нюся внесла предложение каждому принести что-нибудь лучшее из того, что он ест сам. Принести раз в двадцать дней. Теперь необходима взаимная помощь, особенно одиноким людям. В среднем не менее двух профессоров в месяц умирает от голода.
Появился слух, что консерваторию законсервируют, как раньше консервировали гимназии: сохранение помещения, инвентаря и педагогов с оплатой 75% зарплаты. А мединститут будто бы начинает заниматься. Ничего не разберешь!
Мои источники сведений — радио и редкие слухи, которые приносят приходящие. С фронтов — ничего. Советские армии наступают у Терека, под Сталинградом и к югу на Калинин — Торопец. Также много слухов о партизанах.
Жизнь словно застыла. Все также стонут те, кто боится поражения немцев, и придумывают, куда бы бежать. некоторые из них льстят себя надеждой, что немцы, убегая, возьмут их с собой, и те, которые собираются бежать навстречу нашим, и те, которые собираются спасаться с немцами, призывают в пророки всех чудотворцев, чтобы сказали, что будет и что делать теперь.
Многие сохнут от этих дум, а придумать ничего не могут. А потом вдруг решат, что «все равно пропадать!» и положат в кашу больше сала… А немцы хоть и трещат уже понемногу по всем швам, тем не менее политики своей вовсе не меняют. К примеру: наш дом во второй его части снова начинают выселять. В воскресенье будто бы должен прийти прораб смотреть квартиры.
Трудно разобраться в том, что происходит. Немцы по-прежнему уничтожают людей. Но есть среди них и исключения. И, очевидно, следует все-таки отделить грешных от праведных, то есть фашистов от немцев-людей. таких фашисты не милуют. Уже несколько случаев знаем, когда доподлинно порядочные немцы попадают в опалу, на фронт или просто исчезают неизвестно куда. Так случилось с очень человечным, по словам сотрудников, шефом кинофабрики. Так убрали инспектора Вигерса — пастора и других.
Немцы не любят больных и панически боятся туберкулеза. Еще чего доброго и меня уволят, если узнают, что болезнь моя в легких. Надеюсь только, что это еще не начало открытого процесса. Пора собираться на работу.
Меня что-то развезло. Началось с небольшой простуды из-за нашего библиотечного холода. Но не падает температура, и вот валяюсь уже неделю. Лежать мучительно. Дым разъедает глаза. Но нам нельзя жаловаться. У нас есть свет. Краденый. Немцы не дают света даже самим немцам, живущим в украинских домах. А у нас оказался общий кабель с немецкой частью квартир. Пользуемся им тайком. И моя печка топится.
Отселенная половина большого дома темная совсем. Выехали все. Во дворе уже лежат песок и глина для ремонта немецкой половины дома. И новый дворник подметает улицу. Разоренное сорокалетнее гнездо.
Несмотря на свет, никто не приходит на посиделки. Надежда Васильевна больна. А у других нет сил, нет времени.

13 декабря 1942 г., воскресенье.
Из-за своей болезни я попала в ужасное положение. Температура не падает, а увеличивается. Уже точно известно, что это легкие. А они, как известно, требуют питания.
Таня плачет все время, потому что я ничего не хочу брать у них, то есть у Степана. Хотя он своими поступками уже доказал, что чем может помогает нашим людям, я все еще никак не могу смириться с его работой в полиции.
— Он там работает на наших, — все время повторяет Таня. И мне очень тяжело, что я не верю ей. И никак не могу себя переломить. А ведь я еще весной сказала N , что Степан наш человек. Мне кажется, что я поверила бы, если бы уже сейчас знала, что же требуется от нас. И еще так тяжело мне, что среди тех, кто приходит к Степану, такие люди, как семья спекулянток, трех сестер, торгующих кониной и самогонкой. Очевидно, я не права.
Сегодня снова приходили заключенные — еврей и русский. Тот русский, что приходил в прошлый раз, убежал. Он — москвич, участник футбольной команды. Куда убежал, не знают. А евреи не могут уйти, потому что у них нет ни одного документа. Вчера их вдруг не выпустили из камер на работу. Они решили, что уже конец. Всех русских перевели в концлагерь. евреев, если переведут, тогда им конец. Они готовы к тому, что как только они будут подвергаться переводу в лагерь, они уйдут. Без документов, куда глаза глядят. Другого выхода нет. Степан должен их предупредить. И снова они говорили о том, как им хочется жить. Какое ужасное время.

17 декабря 1942 г., четверг.
Пять лет нет мамы. Господи! Жива ли она?


далее

Институт Иудаики
Cодержание