Директор Института Иудаики Юлия Смилянская провела занятие для экскурсоводов г. Киева. В рамках программы повышения квалификации, экскурсоводы посетили выставку «Бабий Яр. История и память» в Галицкой синагоге.

Разговор шел об истории Евбаза, о строительстве синагоге, о жизни киевского еврейства и о страшных событиях Холокоста и о трагедии Бабьего Яра.

Киевские экскурсоводы высоко оценили и качество полученной информации, и форму ее подачи.
Первые рефлексии на посещение синагоги на Евбазе – от известного киевского экскурсовода Александра Ершова.

 

Александр Ершов.

Школьники не любят учиться – у них это ежедневная и обязательная морока.  А нас, пенсионеров, только позови – и мы уже все здесь. На курсах повышения квалификации. Проводятся курсы раз в три года, всегда зимой. В мороз и гололед. Все, кто моложе ста и способен дойти - обязаны повысить…. А институт туризма не близко – за Кирилловской церковью. Идти - или отказаться – вот в чём вопрос. 

 

Михаил Жванецкий ( с ним меня свела судьба в Киеве в 80-е годы) советует почаще отказываться:

"Жизнь коротка. И надо уметь. Надо уметь уходить с плохого фильма. Бросать плохую книгу. Уходить от плохого человека. Их много. Даже от посредственности уходить. Их много. Время дороже. Лучше поспать.  Лучше посмотреть на огонь. Музыка стала врагом человека. Музыка навязывается, лезет в уши. Через стены. Через потолок. Через пол. Спектакль менее наглый, но с него тоже не уйдешь. Шикают. Одергивают.  Компьютер прилипчив, светится, как привидение, зазывает, как восточный базар. Копаешься, ищешь, ищешь. Ну находишь что-то, пытаешься это приспособить, выбрасываешь, снова копаешься, нашел что-то, повертел в голове, выбросил.

Мысли общие. Слова общие. Нет! Жизнь коротка. И только книга деликатна. Снял с полки. Полистал. Поставил. В ней нет наглости.  Стоит на полке, молчит, ждет, когда возьмут в теплые руки. И она раскроется. Если бы с людьми так. Нас много. Всех не полистаешь. Даже одного. Даже своего. Даже себя. Жизнь коротка.  Закон один: уходить. Бросать. Бежать. Захлопывать или не открывать! Чтобы не отдать этому миг, назначенный для другого".

Отказаться от курсов нет никаких сил: это возможность повидаться с теми, кто работал в туризме в давнее советское время.

Начали с киевских мостов и путепроводов. Лекцию прочитал В.Резниченко. У него редкий дар – даже технические характеристики превратить в притчу и житейский пример. Второе занятие, 25-го, в Татьянин день, проходило в Галицкой синагоге. Тема – Еврейский базар.  От него сохранилось только воспоминание, но не архитектура.

А когда-то Евбаз помогал людям выживать: вспоминает Давид Шимановский:

Знаете ли вы, что такое Евбаз? Нет, вы, конечно, этого не знаете! Да что ж тут удивительного, если даже большинство коренных киевлян, за исключением, пардон, старперов, о нем никогда и не слыхали.

Так вот, к вашему сведению: Евбаз - это бывший Галицкий рынок в Киеве, в простонародье именовавшийся Еврейским базаром. На протяжении целых ста лет вплоть до середины XX в. он считался в Киеве самым крупным и многолюдным центром торговли.

Какова же история этого уникального базара? С середины XIX в. юго-западная окраина Киева особенно быстро застраивалась. Здесь возникали жилые кварталы из двух- и трехэтажных домиков, густо заселенных мелкими ремесленниками и торговцами, главным образом евреями. В пойме речки Лыбидь между Дмитриевской улицей, Бибиковским бульваром и Брест-Литовским шоссе образовался обширный треугольник, названный Галицкой площадью, поскольку отсюда шла дорога на Галицию. Здесь стихийно возникло бойкое торжище, которое летом 1854 г. <для облегчения жителям в покупке повседневно необходимых продуктов> получило официальное дозволение именоваться базаром, а с 1869 г. уже титулуется Галицким рынком. Особенно успешно торговля здесь стала развиваться после того, как в начале 1870-х гг. неподалеку была проложена железная дорога и построен вокзал, а вслед за тем появились железнодорожные мастерские и депо, заводы и фабрики. В конце 1890-х гг. к Евбазу провели трамвайные линии, по которым побежали вагончики - сперва на конной тяге, затем на электрической. Проезжую часть примыкавших улиц замостили булыжником, а тротуары - желтым кирпичом. Территория же самого рынка долгие годы оставалась немощеной. Тысячи людей ежедневно вытаптывали грунт, отчего в жару над ними вздымались густые тучи пыли, а весной они тонули в глубокой грязи. Но всё  это не останавливало ни продавцов, ни покупателей - уж очень выгодно было здесь торговать и приобретать по сходным ценам самые разнообразные вещи и продукты питания.

Значительную часть этой пестрой публики, наряду с крестьянами окрестных сел и рабочими соседних предприятий, составляли евреи - ремесленники, перекупщики, лавочники и, разумеется, покупатели. А поскольку доля их на этом базаре была гораздо выше, чем на остальных, он прочно вошел в обыденное сознание киевлян как <еврейский>, в основном без юдофобского
подтекста.

Известно, что в Киеве евреи стали селиться с незапамятных времен, намного раньше, чем во всех прочих древнерусских городах. Их многократно изгоняли из Киева, но они упорно возвращались и вносили значительный вклад в экономическое развитие <матери городов русских>. В конце XIX в. из 260 тыс. киевлян около 70 тыс. составляли иудеи. И это не считая множества еврейских местечек вокруг Киева.
Но вернемся к базару дореволюционных времен. Хотя он имел репутацию довольно грязного места, в остальном порядка там было больше, чем на других рынка. Торговые ряды располагались по линейке и делились на квадраты в соответствии со спецификой товаров. Рундуки, магазинчики, лабазы, киоски, лавки со столами под навесом и без оного строились из кирпича и прочного дерева по типовым проектам. Базарный староста вместе с общественной
комиссией строго следил за соблюдением правил торговли и сбором пошлины. А полицейский пристав из своей будки рядом с публичным отхожим местом надзирал за тем, чтобы не возникали эксцессы. Внушительным подкреплением ему служили близлежащие воинские казармы, кадетский корпус и  тюрьма. А в качестве духовной опоры для участников коммерческих сделок по велению генерал-губернатора прямо на рынке воздвигли церковь Иоанна Златоуста, облицованную чугунными плитами.

Базарный люд окрестил ее "Железкой". Не позабыли власти и о самых активных двигателях торговли - иудеях, коим разрешили неподалеку открыть свой молитвенный дом. В 1909 г. на средства Галицкого еврейского общества, возглавляемого известным подрядчиком Яковом Файбишенко, на месте бывших <арестантских рот> была сооружена импозантная Галицкая синагога, впоследствии названная <Бейт Яаков> в честь библейского праотца и в память о ее строителе.

В начале XX в. евреям на этом рынке принадлежало примерно 25% всех торговых помещений, около трети магазинов по продаже одежды и обуви, галантереи, ювелирных изделий и хозяйственных товаров, почти вся торговля
мясом.

Погром 19-20 октября 1905 г. не только причинил огромный материальный ущерб Галицкому рынку, но и привел к гибели многих десятков евреев. По свидетельству очевидца, <погромщики расхватали одежду, обувь, галантерею, грязно ругаясь и вырывая добычу друг у друга. Толстая баба с медным лицом и в модной шляпе с цветами, задыхаясь, волочила детскую кроватку и настенные часы. Голодранец в новеньком сюртуке деловито тащил коробки с сорочками и ботинками. Приказчики и дворники торопливо разбирали товары, выброшенные из разбитых лавок. Полиция активно участвовала в грабежах, отбирая самые ценные"трофеи". Погромщики врывались в дома и вытаскивали оттуда не только имущество, но и избитых людей, заставляя их читать молитвы. Во многих квартирах оставались трупы убитых, истекали кровью раненые: Смежные улицы, сады и бульвары были усеяны пухом из перин и подушек>.

Сколько людей пали жертвами зверств - об этом газеты стыдливо умалчивали. А спустя месяц там же, в районе Галицкой площади, произошло еще одно трагическое событие: революционные солдаты-саперы вступили в неравный бой с правительственными частями, но вынуждены были отступить, потеряв немало убитыми. Возглавивший восстание двадцатилетний подпоручик Борис Пейсахович Жадановский был тяжело ранен, приговорен к расстрелу, замененному вечной каторгой, а впоследствии погиб на Гражданской войне.

В период НЭПа Евбаз пережил свой <ренессанс>, длившийся до конца 1930-х гг. вопреки раскулачиванию крестьян и репрессиям против кустарей-одиночек и мелких лавочников. Это время я хорошо помню, поскольку родился в <год великого перелома> (сосед дядя Петя, скрытый антисоветчик, называл его <годом перелома костей народу>).

Мне было года четыре, когда в Киев сквозь заградительные кордоны стали прорываться оборванные жертвы голодомора с опухшими синюшными лицами и протягивали худые грязные руки, умоляя о помощи. А под окнами соседней пекарни молча лежали умиравшие крестьянские дети, жадно вдыхая аромат свежего хлеба:


Детство мое прошло в угловом доме  по ул. Дмитриевской, которую переименовали в честь Менжинского - соратника "железного Феликса". Прежде на первом этаже нашего двухэтажного домика размещалась контора "ломового извоза", затем здесь открылся продуктовый магазин.

На втором этаже в коммунальной квартире проживали еврейские семьи Ройтманов, Мизиковых, Гимельфарбов, Левитов и мои родители с двумя детьми в 14-метровой комнатушке. До моего появления на свет божий мама шлифовала стекла на зеркальной фабрике "Митос" рядом с нашим домом и была активной комсомолкой. Папа работал парикмахером в мужском салоне на той же улице - сперва у частника, потом в артели.

В общей кухне многолюдной квартиры на ревущих примусах варились куриные бульоны и манные каши для крикливых чад. К ним принадлежал и я, шустрый пацан, украдкой пробиравшийся на чердак, чтоб из смотрового окна наблюдать в театральный бинокль за событиями на базарной площади. Передо мной внизу простирался громадный муравейник из тысяч людей, неутомимо сновавших вдоль овощных, фруктово-ягодных, мясных и молочных рядов. Вдали, на месте демонтированной большевиками церкви, пестрела "толкучка", где мои многочисленные сородичи - портные, меховщики и сапожники - сбывали свою кустарную продукцию. Особым спросом у населения, в первую очередь - сельского, пользовались стеганые штаны на вате, фуфайки и "кацавейки", шапки-ушанки, кирзовые сапоги.

Я обожал запретные прогулки по базару, чувствуя себя приобщенным к славному племени покупателей. Зажав в кулачке монетки, сэкономленные на школьных завтраках, с вожделением разглядывал миниатюрные порции мороженого с вафлями, стаканы <сельтерской> с разноцветным сиропом, бублики с маком, тягучие ириски и нежную пастилу. И прежде, чем кто-либо из базарной шпаны успеет экспроприировать мои денежки, я спешил вкусить желанный продукт. А вокруг меня на неповторимом русско-украинско-еврейском диалекте ("суржике") зазывалы, с надрывом и завыванием, неутомимо рекламировали свои товары, покупатели яростно торговались за каждую копейку, а зрители с хохотом "подзуживали" тех и других, в то время как воришки ловко очищали их карманы.

 


В памяти сохранилось множество забавных эпизодов. Помню, какой-то дядька стал бесцеремонно выпрягать из телеги лошадь на глазах ее ошеломленного хозяина, заявив: <Це моя коняка!> Пока селянин, яростно ругаясь, доказывал обратное, с воза исчезли мешки с картошкой. Увлеченно созерцал я пышнотелую соседку Фиру, томно внимавшую цыганке, которая напророчила ей красавчика-мужа, выклянчив в награду золотое колечко.

Но всеобщим любимцем жильцов, и особенно детей, был живописный герой Гражданской войны Беня. В грязном буденовском шлеме, пританцовывая на деревянной ноге, он под аккомпанемент шарманки хриплым голосом картаво исполнял бесконечную песенку: <Была у мэнэ жиночка Р-р-ива, она была высока и кр-р-асыва, но кастр-р-уля и гор-р-шок - все  летило мэни в бо-о-к!> В следующем куплете возникала <жиночка Хая, она была слэпая и глухая:> Затем - припев с той же посудой, попадавшей прямо в незадачливого мужа. И снова - еврейское имя, рифмованное с разными женскими качествами, и всё  тот же трагикомический рефрен. Мы щедро бросали в жестяную коробку шарманщика медяки, переданные нашими сердобольными мамами.

До войны в Киеве повсюду, кроме центра, где проживала интеллигенция, слышна была еврейская речь. Мои родители часто общались между собой по-еврейски, особенно если хотели что-нибудь скрыть от меня. Но я-то в основном неплохо понимал их, хотя и отвечал по-русски. Когда приходили гости, обычно во время застолья хором пели записанные на пластинках песни, исполняемые Эппельбаумом, Александровичем и Сиди Таль. Папа был светским евреем и читал регулярно газету "Дер эмес". А дедушка по субботам посещал синагогу, где надевал кипу, талес, тфилин и с поклонами молился. Помнится, раза два-три он и меня туда приводил.

Весть о нападении Гитлера на нашу страну мгновенно превратила Евбаз в панически растревоженный улей. Одни лихорадочно скупали <про запас> всё подряд, другие бурно обсуждали последние новости и варианты бегства на восток, а третьи втихомолку обменивались мнениями о том, как поведет себя <немец>, когда войдет в город. Те из родственников и соседей, кто не смог или не захотел покинуть Киев, попали в Бабий Яр. А мы едва успели в товарных вагонах эвакуироваться в далекий таежный Красноярск, где тяжко мучились до конца войны. Отец провел на фронте четыре страшных года рядовым-связистом, был контужен и ранен, чудом выжил и вернулся домой из Маньчжурии в начале 1946 г. C берегов Енисея в любимый город на Днепре возвратились и мы с мамой. Чужие люди, вселившиеся в нашу комнату во время оккупации, вынуждены были освободить ее семье фронтовика и вернуть часть скудной мебели.

Родной Евбаз показался мне значительно одряхлевшим и оскудевшим, дома и деревья стали гораздо ниже, а улицы и дворы - уже. Зато я повзрослел и с головой окунулся в жизнь мужской школы, расположенной рядом на Гоголевской улице. Три четверти моих одноклассников были евреи и почти каждый третий - вундеркинд. Базарные события меня перестали интересовать, ведь я готовился поступать в университет на философский факультет. И неожиданно легко был принят как медалист, и закончил его с <красным> дипломом. В аспирантуру меня, конечно, не взяли, а отправили на <периферию>, где я работал сперва учителем в школе, а после защиты в МГУ диссертации - преподавателем в институте. В Киев приезжал ежегодно в гости к родителям, которые впоследствии наконец-то получили квартиру в новом микрорайоне. Но на Евбаз я упорно продолжал наведываться и с грустью замечал, как неумолимо деградирует в прошлом знаменитый рынок. Уже не было здесь ни былого обилия свежих продуктов, ни шумной <толкучки>, где когда-то можно было приобрести любую вещь. Среди продавцов, покупателей и прохожих всё реже встречались еврейские лица и совсем не слышны были разговоры на идише.

В 1952 г. Галицкая площадь была переименована в площадь Победы - отчасти в пику бандеровцам, которых всё никак не могли добить в лесах Галиции. Впоследствии здесь воздвигли обелиск в честь разгрома фашизма, но <щирые украинцы> толковали его иначе: <Та це ж майдан перемогы над жыдивськыми шпэкулянтамы>.

Однако хотя Евбаз и пытались закрыть еще в 1946 г., полноценной замены ему долго не могли найти. Даже двадцать лет спустя после войны вокруг площади сохранялось множество старых магазинчиков, киосков и <забегаловок>, куда со всех концов города охотно наведывались любители. Но однажды (если память не изменяет, летом 1959 г.) при очередном визите в Киев я обнаружил там обширную стройплощадку. Спустя два года на месте Евбаза - <самого веселого еврейского цирка> - вознеслась помпезная громада республиканского госцирка, одного из крупнейших в стране.

Ликвидация Евбаза и генеральная реконструкция его окрестностей возбуждала во мне противоречивые чувства. С одной стороны, радовало, что наконец-то исчезли базарная клоака и трущобы. Вместо них появилась просторная площадь с великолепным торговым комплексом универмага "Украина", шикарным отелем "Лыбидь", модерновым кинотеатром. А с другой стороны, становилось грустно, оттого что ушла в небытие экзотика и неповторимость базарной атмосферы, невыразимая прелесть уютных двориков и скверов, в которых протекало мое беззаботное детство.

С уважением,  А. Е.

 

 

 

 

© Інститут Юдаїки,1999-2012 Дизайн - Е. Заславская