Сильва Колосинская. Накануне

2016

Стоит ли былое вспоминать,
Брать его в дорогу, в дальний путь?
Все равно – упавших не поднять,
Все равно – ушедших не вернуть,

И сказала память: "Я могу
Все забыть, но нищим станешь ты,
Я твои богатства стерегу,
Я тебя храню от слепоты".

В трудный час, на перепутьях Лет,
На подмогу совести своей
Мы зовем былое на совет,
Мы зовем из прошлого друзей.

И друзья, чьи отлетели дни,
Слышат зов – и покидают ночь.
Мы им не поможем, – но они
К нам приходят, чтобы нам помочь.

Вадим Шефнер, «Спроси у памяти».

 

Эти строки я взяла с собой в дорогу, чтобы рассказать о том, что происходило накануне Великой Отечественной войны в моей семье и в большом мире.

1.      Киев. 1940 год. Январь.

 

Снег идет, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?

                                      Борис Пастернак.

 

Сильва Брискина

– «Снег падает на верхушки куполов… Посмотри, как красиво за окном», – говорит мама. - «А что такое купола? И что там дальше за высоким забором?» – спрашиваю я маму.
Мне скоро будет шесть лет и я хочу все знать. Мама подробно рассказывает мне о Владимирском соборе и грустит о том, что так высок забор вокруг прекрасного храма:

– «Храм – душа народа, для которого он был построен, и только люди без души могли приказать закрыть собор от человеческого взора. Недаром строили и украшали его более 40 лет».
Я не все понимаю в маминых словах и начинаю помогать маме наряжать елку. А вечером папа прикрепил на верхушку лесной красавицы пятиконечную звезду. Елка получилась нарядная, высокая, почти до потолка.
В выходной день в квартиру № 29 по улице Леонтовича 6-А пришли на Новогодний праздник взрослые и дети.  Я, две мои двоюродные сестры (Лина и Тала) и Жанник – сын папиного друга Исака Фишмана.
Играла мама на рояле. Дети читали стихи. Агнии Барто, Маршака, Льва Квитко. Жанник с выражением прочитал стихотворение Л. Квитко «Письмо Ворошилову», о брате, который должен идти служить в Красную Армию.

Товарищ Ворошилов, народный комиссар! 
В Красную армию в нынешний год, 
В Красную армию брат мой идёт! 
На заводе был он первым кузнецом,
Будет он примерным в Красной Армии бойцом.

Бабушка Фаня дремала, сидя на диване. Но услышав слово «Лев» она громко выдыхает и говорит: «Лева, Лева, душа болит за нашего Леву и Соню с ее мамой». Все это моя бабушка произносит со слезами на глазах и на еврейском языке. Я знала, что мой дядя Лева по ошибке арестован и бабушка Соня, его мама, хранила для него мацу в наволочке, чтобы послать ему посылку. На «елку» к нам не пришла жена Левы, его мама Соня и папин дядя Арон со своей семьей. Почему?
Об этом я сейчас узнаю… гости разошлись, я ложусь спать и притворяюсь спящей, прислушиваясь к тому, что рассказывает папа маме. Вот его рассказ:
Откуда-то люди узнали, что в одну из январских ночей на киевском вокзале будут отправлять заключенных в дальнюю дорогу и их родные смогут с ними увидеться. Кто-то даже назвал точную дату отправления поезда.
Было очень холодно. Но люди молча стояли и ждали, когда придет поезд с несчастными заключенными. Время шло… поезд не пришел. Наша тетя Люся стояла вместе со всеми, прижимая к себе передачу для мужа и наволочку с мацой, завернутую в клеенку. Молодая женщина стояла и стояла, и вдруг упала. Утром мой папа узнал о том, что информация о поезде с заключенными оказалось ложной. Возможно даже кто-то умышлено пустил ложных слух… И в результате тетя Люся лежит теперь с высокой температурой, а у бабушки Сони сильная мигрень.
Пришла беда в семью дяди Арона и тети Брони. Их семилетняя дочка Светочка, моя ровесница, заболела скарлатиной. У тети Брони и дяди Арона долго не было детей. Только через десять лет совместной жизни тетя Брони родила Светочку. Их дочка росла умной и красивой на радость родителей.
В январе 1940 года в город Киев пришла эпидемия скарлатины.
Скарлатина – острое инфекционное заболевание, характеризующиеся общей интоксикацией, ангиной и специфической сыпью. Болеют преимущественно дети в возрасте от 1 года до 10 лет. Власти Киева запретили больным находиться дома и заболевших скарлатиной немедленно отправили в больницы.
Был введен в больницах строгих карантин. Совсем маленькие крошки умирали тогда в больницах. Однако власти города и пресса молчали, как будто ничего не происходило.
Когда я заболела скарлатиной, моя мама отказалась отправлять меня в больницу и заперлась со мной в маленькой комнате. К нам в дверь без конца стучали соседи, угрожая милицией и больницей. Я совершенно не помню, как я болела, и что со мной было на протяжении многих дней и ночей. Бабушка рассказывала потом, что мама постоянно была со мной, не оставляя ни на одну минуту. Но память сохранила такую картинку: я с любимой пластмассовой уточкой сижу в корыте, а бабушка с мамой купают меня.
Через неделю я начала выходить на кухню, где на плите варился парафин, т.е. как бы растапливали свечки. Мама давала мне в руки еще теплый парафин и лепила из него мячики и разные фигурки.
А на улице была середина февраля. «Мороз и солнце, день чудесный». Но мама болеет. И хоть после парафиновых «ванн» ей стало немного легче, она все еще лежит в кровати. «В такой день тебе надо выходить на улицу», – говорит мне мама и отправляет меня с няней гулять.
На улице было много снега и снежинки маленькими звездочками искрились на солнце. Легкая детская лопатка проваливается в снег, и я леплю большую «Снежную бабу», величиной с арбуз. Но тут возникает мальчик лет пяти по имени Лёсик. Он подходит ко мне и хитро улыбаясь, выхватывает у меня из рук мою красивую лопатку. Я собираюсь заплакать, но к нам подходит мама Лёсика и начинает объяснять своему сыночку, что девочек обижать нельзя, а наоборот; т.е. к ним надо относиться вежливо, с уважением и любовью. Услышав слово «любовь», Лесик спрашивает свою маму: «И целовать?». Женщина смеется, моя няня Дина улыбается, а я начинаю реветь на всю улицу Леонтовича, ибо Лесик «так нежно» целует меня в розовую от мороза щечку, что мне становится больно. А дома мама и бабушка Фаня говорили, что зубки Лесика прокусили мою щеку до крови. Вот вам, господа, и «первых поцелуй».
Зато сколько нового я узнала. Оказывается, мир делится на две половины: на мальчиков и девочек, на Небо и Землю, на добро и зло, на любовь и боль.

 

3

Что в это время происходило вообще на белом свете. Раскрываем второй том воспоминаний И. Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Зима была на редкость холодная: газеты сообщали, что снег выпадал даже в Севилье. Шла советско-финская война. В апреле Гитлер приступил к оккупации Норвегии и Дании. Новый премьер-министр решил послать солдат в Норвегию. В военных сводках появились названия далеких фьордов.
«Странная война… умирали люди – в Польше, в Финляндии, в Норвегии. Тонули судна, люди гибли среди рассерженного моря. Выли по ночам сирены. Но все это не походило ни на войну, ни на мир. Трагический фарс продолжается».

Украинская газета «Пролетарська правда» в конце 3-й страницы давала ежедневно следующую информацию: «Оперзведення штату Ленінградського військового округу. Протягом 21 січня на фронті нічого істотного не відбувалося. На всіх напрямках шукання розвідників. Місцями артилерійська перестрілка. Наша авіація вела розвідувальні і бойові полети 22 січня».
«Протягом 26 січня на фронті нічого істотного не відбулося».
И такие сообщения публиковались ежедневно, пока вскоре не закончилась финская война.
О погибших на войне не писали газеты и даже родственники не всегда узнавали о гибели своих близких. Так и случилось с 22-х летним Глебом Гуржием, которого после окончания консерватории забрали воевать на заснеженных полях Финляндии. Глеб не возвратился домой. Летом 1940-го года, его тетя Александра Семеновна Савченко специально ездила в Ленинград, чтобы узнать подробности гибели племянника. Но увы… Она так ничего и не узнала. 
Эту историю тетя Шура мне часто рассказывала, когда я в 70-е годы приходила к ней в гости. Мы жили рядом, и я дружила с ее младшим племянником Володей, братом Глеба.

 

 

4

Моя мама - студентка Консерватории

 

В Киев пришла ранняя весна. Март. Дом напротив Владимирского собора, закрытый тогда от глаз людских высоким дощатым забором, тогда еще не был отштукатурен, хотя был построен в 1934 г. для работников НКВД. В этом шестиэтажном доме два парадных входа. В первом был лифт и там жили начальники, а во втором не было лифта и вверх вела крутая лестница.
Медленно по крутым ступенькам поднялся на 5-й этаж профессор Николай Дмитриевич Стражеско и позвонил в нашу дверь.
Я тихо сидела в углу дивана и смотрела в коричневую спину профессора. Я точно запомнила этот идиотский коричневый костюм, потому что мужчины в нашем доме одевались в военную или полувоенную форму. Николай Дмитриевич долго сидел у постели мамы. Доктор поставил диагноз – ревмокардит и запретил парафиновые ванны, так как эти процедуры начали вредить маминому больному сердцу. И еще он пообещал навещать больную ежедневно, но для этого надо было переселить маму на второй этаж, чтобы доктор Стражеско не тратил время на подъем по крутой лестнице. Память моя помнит стульчик из крепких мужских рук. Папины руки переплелись с руками его друга Сени Слуцкого. На руках папа и Сеня перевезли маму на улицу Ленина к бабушке Фане на второй этаж. Няня Дуня уехала вместе с мамой.
Я осталась одна в наших двух комнатах, где еще недавно звучали звуки рояля, и папа по вечерам читал мне сказку о рыбаке и рыбке. Вначале я играла со своими игрушками и складывала кубики, которые мне очень нравились. Потом я сложила все аккуратно, как учила меня мама. Я еще не понимала всего горя, постигшего нашу семью, однако сердцем чувствовала беду и старалась не приставать к папе, когда он пришел домой.
На второй день наши родственники с Подола прислали ко мне свою домработницу тетю Пашу, с которой я на удивление быстро подружилась. Тетя Паша не заставляла меня кушать. Я до войны очень плохо ела. Моя новая няня тихим голосом рассказывала мне о своих «деточках». У нее их было трое. «Хлибця, дай, мамо, хлибця», – просили Пашины детки. Но в хате не было никакой еды и ни крошки хлеба. Дети умерли, и Паша ушла из родного села «куда глядели глаза». И вот она со мной и я чувствую, как рассказав свою ужасную трагедию, тетя Паша испытывает временное душевное успокоение.

К нам домой однажды пришла мадам Живальская из первого парадного. Дама на высоких каблуках прошла в спальню и увидев там кресло-качалку, перенесла это легкое соломенное сидение в большую комнату. Удобно усевшись в кресле-качалке, мадам Живальская вынула из ридикюля  папиросу и закурила.
Она все время молчала, медленно покачиваясь в кресле и как будто не замечала ничего вокруг. Я сидела в углу и смотрела на «мадам». Это была настоящая мадам. Так ее называли все жильцы нашего дома. Через час или даже больше, мадам Живальская все-таки обратила на меня внимание и нараспев медленно спросила: «Сильвочка, ну почему ты такая худенькая?» – «Я не знаю» – отвечала я каждый раз, когда приходила к нам эта экстравагантная и загадочная дама. А являлась она ежедневно, чтобы покачаться в качалке, выкурить в тишине папиросу и посмотреть, как живет одна маленькая девочка без родителей, ничего не требуя от взрослых. А как было на самом деле? Я не помню. Ведь с тех пор прошло 76 лет.

 

5

И.Г. Эренбург. «Люди, годы, жизнь».
«18 июня – через четыре дня после вступления немцев в Париж – впервые выступил де Голль, сказал, что война продолжается, призывал французов не подчиняться изменникам. Когда я вернулся в Москву, ко мне пришла А.А.Ахматова, расспрашивала про Париж. Она была в этом городе давно – до первой мировой войны, не знала подробностей его падения. Анна Андреевна прочитала мне стихотворение, написанное ею после того, как она узнала о падении Парижа.

Когда погребают эпоху, 
Надгробный псалом не звучит, 
Крапиве, чертополоху 
Украсить её предстоит. 

И только могильщики лихо 
Работают. Дело не ждёт! 
И тихо, так, Господи, тихо, 
Что слышно, как время идёт. 

А после она выплывает, 
Как труп на весенней реке, — 
Но матери сын не узнает, 
И внук отвернётся в тоске. 

И клонятся головы ниже, 
Как маятник, ходит луна. 
Так вот — над погибшим Парижем 
Такая теперь тишина. 

Известный ленинградский писатель Аркадий Миронович Минчковский вспоминает лето 1940 года: «На газетных полосах замелькали заголовки, которые нельзя было читать спокойно. Германские войска, обойдя «линию Мажино» с севера, лавиной обрушились на французскую землю. Танки гитлеровцев устремились через Бельгию, к Парижу. Бронированные колоны двигались и вдоль Атлантического побережья. Наступление это было столь ошеломляющим, что французские войска не успевали нигде закрепиться. Армия великой страны отходила куда только могла. Летчики еще недавно считавшейся самой сильной авиационной державы не могли бомбить немецкие танки, так как дороги Франции, но которым те шли, были загружены беженцами. Не время своим глазам, мы читали сообщения о том, что Париж был объявлен открытым городом. Капитулировавшее правительство Франции чуть ли не на коленях вымолило у Гитлера согласие не обстреливать столицу. Сдвинутая на юго-запад, отдавшая две трети земли оккупантам, республика объявила своей резиденцией город Виши, о котором прежде мы знали лишь из французских романов, где упоминалась вода с тем же названием. Была и чудовищная кино-хроника – немецкая пехота четким строем входила в Париж через Триумфальные ворота над могилой неизвестного солдата».
Еще в апреле берлинский корреспондент в газете «Нью-Йорк Таймс» сообщал о том, что Германия перенаправляет немецкие войска к границе Франции через Ленинград и Мурманск.
И наша киевская «Пролетарська правда» категорически отрицает этот факт, и опубликовывает «Спростування ТАРС» от 12 апреля 1940 года.
А в нашем Киеве тогда жил школьник Эмма Мандель, будущий поэт и писатель Наум Коржавин. Воспоминания Н. Каржавина, написанные в городе Бостоне под названием «В соблазнах кровавой эпохи» увлекательны и подробны в описании событий: «А тогда, в 1940 году, была юность. Мне шел шестнадцатый год, и никто не знал, что полных шестнадцать лет стукнет уже не в Киеве, совсем в другом месте, при других жизненных условиях – в эвакуации».

В Европе война уже шла, но мы еще не воевали, хоть, конечно, знали, что чаша сия не минует и нас. Но это была пора нашей юности. Она несмотря ни на что была одновременно и тревожной, и безобидной, мы пили эту безоблачность большими глотками, может быть чувствуя инстинктивно ограниченность ее сроков. Но что война будет такой, как она потом была, мы и представить себе тогда не могли. Эвакуироваться, по нашим представлением, предстояло немцам, – если, конечно, успеют.
Жарким июльским днем 2016 года я листала пожелтевшие страницы газеты «Пролетарська правда» за 1940 год и немного узнала о культурной жизни Киева. В филармонии играл оркестр под управлением Натана Рахилина. Шла пьеса Ибсена «Пьер Гюнт». Звучала музыка Грига. Спектакль прошел с большим успехом и об этом написал в газету М. Шелюбский 17 марта 1940 года. Газета также сообщала: «Еврейский театр Юного глядача, ранком та увечері «Иоселе» 26 березня».
«Еврейський театр Юного глядача «Гершеле Острополер», ранком та увечері, 8 березня».
Еврейский писатель Абрам Каган написал рассказ о том, как пожилого еврея спас после операции молодой врач. Перевод рассказа еврейского языка на украинский газета «Пролетарська правда» напечатала в январе 1940 года, когда в Киеве была эпидемия скарлатины.
26 марта О. Любомирський на второй странице «Пролетарскої правди» поместил большую статью, посвященную Михоэлсу: «Видатний майстер радянського мистецтва». До 50-річчя народного артиста СРСР, орденоносця С.М. Міхоелса».
Отмечались юбилейные даты смерти А.И. Герцена, И.С. Тургенева, В.В. Маяковского и других. Широко отмечались в январе Ленинские дни. Я сделала упор на еврейской теме, ибо всегда думаю о том, за что и почему страдал мой замечательный народ.

 

7

Голубая ленточка-ниточка реки Десны, притока Днепра тянется по карте далеко вверх и исчезает где-то далеко в России в районе Смоленска. А на Украине, недалеко от города Чернигова, в ее левый берег врезается острым углом речушка Остер. Там расположен городок Остер, утопающий в тополях, дубах и мальвах.
В XVII веке город Остер входил в состав Австро-Венгрии, а в 1654 году вошел в состав Российского царства. В 1662 году город получил Магдебургское право и герб, в 1707 году вошел в состав Малороссии, а с 1802 года город Остер относился к Черниговской губернии.

 

Соломон Брискин с детьми
 

Мои еврейские корни начинаются с Соломона Брискина. Кем он был? Это еще тот вопрос. Прадедушка Соломон Брискин был одесским раввином. Об этом часто рассказывал папа во время редких праздничных застольев. Я не верила папе, думая, что он просто выдумывает. Но листая газету «Киевлянин» за 1908 год, я прочитала письмо одесского раввина Брискина царю о том, что назначенным им губернатор Игнатьев толково проводит свое губернаторство и погромы в городе прекратились. Раввин Одессы благодарил государя за назначение Игнатьева губернатором и в конце письма поставил свою подпись.
По рассказам тети Мани, дочери Соломона и папиной тети, мой прадедушка прекрасно рисовал и для продолжения образования уехал за границу, оставив свою жену одну с шестью детьми. Но семья была не бедная, и все дети, как говорится, «вышли в люди» и заняли достойное место в жизни. Конечно, я думаю, что всем Брискиным помогали их «еврейские головы» и трудолюбие.
Второй мой прадедушка Израиль Гутман был богат, владел типографией и имел четырех дочерей и одного сына. Старшая дочь Израиля – Соня, прекрасно пела и была красавицей. Она мечтала о карьере певицы, но Гутман не позволил дочери стать артисткой. И Соня вышла замуж за старшего сына Леи Брискиной – Давида. Это моя бабушка и дедушка со стороны папы.
Еще две дочери Израиля Гутмана – Рая и Рахиль закончили Бестужевские курсы в Петербурге и работали врачами. Рахиль – в городе Остер, а Рая в Детском селе, так тогда называли Царское село. Она была врачом детского дома. Они обе погибли во время войны. Младшая их сестра Блюма жила в Киеве. Ей было всего 40 с небольшим лет, ее сыну Марику 15 или 16, когда они ушли в Бабий Яр.
Сын Гутмана, Наум, до революции был студентом Коммерческого института в Киеве. Этот институт в годы Гражданской войны был эвакуирован вместе со студентами в город Саратов. Наум Гутман на родину не вернулся и всю жизнь прожил в Саратове.

8

Когда мы приехали в г. Остер, то оказалось, что у бабушки Сони с семьей всего одна небольшая комната, где жила тетя Фира с дочкой Линой и бабушкой. Иногда приезжал в выходной день муж тети Фиры, Давид. Веранда заменяла нашим дачникам кухню, столовую и гостиную. Папа снял нам комнату в маленьком доме в начале улицы. Веранды или даже сеней я не помню.
Поздним июльским вечером двери комнат были открыты. Я лежала на кровати и еще не спала. В это время тетя Паша сидела на крылечке и разговаривала с нашей хозяйкой. Няня думала, что я сплю и на вопрос женщины: «Де її мати?» – Рассказала о смерти моей мамы. Вот так я узнала о том, что у меня больше нет мамы. Я не плакала тогда, ибо давно предчувствовала беду. Но услышанные слова тети Паши, как обухом по голове, обрушились на меня. Словно тяжелый камень лежал тогда у меня на сердце и не давал слезам выливаться из глаз, и выплакаться я никак не могла. Ведь недаром евреи кладут камень на могилы своих близких.

Я вижу каменное небо
Над тусклой паутиной вод.
В тисках постылого Эреба
Душа томительно живет.
Я понимаю этот ужас
И постигаю эту связь:
И небо падает, не рушась,
И море плещет, не пенясь.

Я тогда, понятно, не знала стихов О. Мандельштама. Но в данный момент музыкальная минорность стиха и его содержание придает мне силы для дальнейшей работы над моими воспоминаниями.
В повести Александра Довженко «Зачарована Десна» дед Тарас «ловив линів», а в Остре небольшую вкусную рыбку называли «линьками». В хозяйстве дедушки Сони линьки шипели в подсолнечном масле на сковородке. Сковородка стояла на примусе. Примус стоял на веранде в углу. А потом линьки улетали в наши рты. «Большое спасибо», – говорит бабушке моя двоюродная сестра Лина и мы знаем, что если Лина говорит «большое спасибо», значит, она хочет добавки. Но сковородка пуста. Компот выпит. Обед окончен.
Папа решил принести нам еще рыбки. Он подошёл к соседнему домику, где жила молодая женщина, которая продавала на базаре рыбу. Но калитка во дворе оказалась закрытой на щеколду на самом верху и была под охраной. Этой охраной была очаровательная девочка четырех или пяти лет. Увидев моего папу, девочка вылезла из-под калитки наполовину. Дальше пролезть ей мешала попка.
«Дядя, дядя», – кричала девочка, – «А рыбы нема, нема рыбы». Мы улыбались, как малышка отправляет от своего двора любителей свежих линьков. Папа смущался. Жизнь продолжалась.
Я почти не купалась, потому что волна от моторной лодки сбила меня с ног, и я захлебнулась. Я была тогда еще очень слаба, и тетя Паша в воду меня не пускала. Я лежала на легком одеяле и смотрела на островок вдалеке. Остров назывался «Дубки». Там действительно росли дубы. Я знала уже, что из желудя, брошенного в землю, вырастает дерево, навевающее грусть и печаль, мечты и фантазии. Ведь недаром там кот ученый «направо песни пел, налево сказки говорил».
Князь Андрей Болконский из «Войны и мира» Льва Толстого мысленно разговаривал с дубом и вновь получил вкус к жизни и прилив духовных сил.
Мне очень хотелось посмотреть, что там, на острове. Я просила папу повести меня на остров «Дубки». Папа отвечал мне, что лодки у нас нет, и ее трудно достать. Но папа всегда исполнял мои капризы. И вот мы плывем в лодке по Десне. Папа гребет веслами, я и Лина сидим на перекладине посередине лодки.
Под веслами плескалась вода. Раскрывались живописные берега реки: дубки, ивы, кустарники и кругом зеленая трава. А к острову мы так тогда и не доплыли. И я не помню, почему. Так и остались в моей памяти «Дубки» как остров мечты.

9

Кончилось лето 1940 года. Последнее мирное лето перед войной. Вспоминает Наум Коржавин: «Но тогда мы все-таки были счастливы. Несмотря на все страхи и события недалеко ушедшего тридцать седьмого года. И, как это ни грешно, не было почему-то в нас никакого комплекса по поводу того, что наш Киев – это город, где на тротуарах которого, как мы сами в детстве видели, еще недавно валялись умирающие от голода крестьяне. Но тут мы не отличались от наших сверстников той поры, хоть это очень скоро аукнулось некоторым из нас более непосредственно, чем другим, очень страшно и несправедливо. Вся жизнь после коллективизации была замешана на чудовищном грехе, и грех рождала в ответ. Но об этом я здесь уже писал и буду писать еще не раз, а сейчас я пишу своей юности, которая у каждого человека одна, а у меня, как и всех моих одногодков, она была очень коротка». (Н.Коржавин. В соблазнах кровавой эпохи).

То, что было у нас в детстве, останется с нами навсегда. Мне было уже лет сорок, когда я, наконец, смогла первая заговорить со старой дамой, постоянно сидящей на скамейке у дома №6 А по улице Леонтовича.
«Тетя Инна, Вы, наверное, не помните меня» – сказала я – «Я дочка Аркадия Брискина». И мадам Живальская из моего детства, помолчав, стала медленно рассказывать о событиях довоенных лет. Вот ее рассказ.
Живальские, муж и жена, любили моего папу и сочувствовали ему, когда у него умерла жена. Он приходил к ним почти каждый вечер и плакал.
В нашем доме напротив Владимирского собора происходили странные вещи. Исчезали целые семьи. Например, семья Людмирских, муж, жена и их два сына подростки. Вся семья занималась велосипедным спорт, и жили они над нами на шестом этаже.
Муж Живальской был польским евреем. Вся его деятельность была связана с искусством кино. Он был красавцем и артистом. Как Живальские попали в наш дом? Все закрыто пеленой тумана.
В НКВД работали не только изверги-следователи. Там было много порядочных и честных людей, которых волна истории забросила в эти страшные «органы». А само слово «орган», взятое из человеческого тела, в наши дни ассоциируется не с музыкой органа, а напоминает мытарства людей Архипелага ГУЛАГ.

В 1940 году НКВД расширило свои полномочия и для новых сотрудников настроили дома по левую сторону улицы Ивана Франка. Для этих надстроек ушли доски забора Владимирского собора. И хотя он был по-прежнему закрыт для посещения прихожан, и всю территорию вокруг окружила железная ограда, храм был почти открыт человеческому взору.
Папа получил отдельную квартиру из двух небольших комнат в надстройке дома №36, квартира №33 по улице Ивана Франка. После Остра с нами поселилась бабушка Соня. Она постоянно читала мне книжки. Это была прекрасная детская литература, о которой многие дети сейчас ничего не знают. Вот приблизительный список эти книг:

Аксаков С.Т. Аленький цветочек.
Андерсен Х-К. Сказки
Барто А.Л. Стихи для детей
Гаршин В.М. Лягушка-путешественница
Житков Б.С. Что я видел
Квитко Л.М. Стихи для детей
Лагерлеф Сельма Нэлли и Патрик
Маршак С.Я. Стихи и сказки
Маяковский В.В. Что такое хорошо и что такое плохо
Перро Шарль. Золушка. Кот в сапогах.
Пушкин А.С. У лукоморья дуб зеленый,
(поэма Руслан и Людмила).
Толстой А.Н. Золотой ключик.
Толстой Л.Н. Филиппок. Рассказы для детей.
Чуковский К.И. Доктор Айболит

Каждый день передо мной была удивительная книга Бориса Степановича Житкова «Что я видел». Автор рассказывал о железной дороге, пароходе, метро, зоосаде, о том, как ловят рыбу, выращивают пшеницу, как устроен танк и еще о многом другом. Это была кладовая познания окружающего мира для детей дошкольного возраста 40-х годов прошлого века.

 

10

На Новый 1941 год у нас не было елки. Просто папе тяжело было ее ставить. Не было мамы и ее игры на фортепиано. Вместо рояля в нашей квартире заняло пианино.
На Новогоднюю Елку я с папой и бабушкой Соней поехали на Подол. Там стояла нарядная елка для детей. Было очень тесно и шумно. В трех небольших комнатах жили две семьи: тетя Фира с семьей, брат дяди Давида с семьей и их больная мама. На Елку к нашим родственникам на Подол приехала еще их родня с Лукьяновки. Там было всего человек шесть детей, четыре мальчика и две девочки, я и Лина. Мальчики валяли дурака. Лина, как хозяйка, предлагала всем поиграть в «города» или в «испорченный телефон». Но мальчикам видно хотелось более живых игр, и они продолжали шуметь. Мне очень хотелось домой к тете Паше, к своим книжкам и игрушкам, поэтому, когда зашел папа в нашу детскую комнату, я заорала: «Папа, папа, хочу домой, домой хочу». Короче говоря, я вела себя неприлично. И вероятно поэтому тогда папа от стыда за меня вышел, не говоря мне ни слова.
В это время в комнату, где стояла елка, вошел дядя Давид. Он был красивым, представительным мужчиной в военной форме. Дядя прямо спросил меня: «Это ты делаешь здесь скандал?». Я молчала, а он продолжал: «Я сейчас буду тебя лупить!». И тут мне стало очень даже интересно, как все это произойдет. Все дети внимательно смотрели на нас и молчали. Дядя затянул свой ремень на гимнастерке и сказал: «Дети, не шумите так громко, за стеной лежит больная бабушка. Она вас любит и передает конфеты. После этих добрых слов дядя Давид вышел из комнаты, не забыв пригрозить мне пальцем. Мои воспоминания превращаются в боль души, когда я вспоминаю подробности гибели своего дяди, отца Лины.

Давид Иосипович Лишак, муж Фиры был в партизанском отряде под Киевом, так как до последнего дня перед приходом немцев работал на аэродроме в городе Белая Церковь, а потом ушел к партизанам. Он очень волновался, узнав о трагедии Бабьего Яра. Давид решил отправиться в Киев и узнать о судьбе своей парализованной мамы. В одну из темных октябрьских ночей он пробрался к своему дому на улице Хоревой возле базара. Никто в сумерках его не заметил. Но в доме был «хороший дворник». И ранним утром люди видели, как окровавленного и избитого коммуниста Давида Лишака вели на расстрел. Ему было тридцать шесть лет.

У меня были две замечательные бабушки. Но они вместо того, чтобы заняться внучкой, стали воевать друг с другом. Нападающей стороной была бабушка Соня. Она обвиняла бабушку Фаню в легкомысленном поведении, так как считала новое замужество бабушки Фани в пятьдесят один год недопустимым. Бабушка Фаня выдыхала и отвечала: «Соня, мой Иммануил очень хороший человек». Волнуясь, она путала еврейские и русские слова. Мне становилось жалко бабушку Фаню. Она была очень добрая и родная. А бабушка Соня умница и красавица. Она тоже была для меня очень близкой и родной, хотя я обязана была ее слушаться, а с бабушкой Фаней было всегда вольготней и теплей.
Недавно я прочитала в газете «Еврейский обозреватель» о евреях по фамилии Грушко. Иммануил Давидович Грушко стал мужем моей бабушки Фани. Он рано овдовел и сам воспитывал дочь Лизу. Он давно знал нашу семью. Симпатичная и добрая Фаня Яковлевна давно нравилась Иммануилу Давыдовичу. После смерти своей младшей дочери, бабушка находилась в тяжелом душевном и материальном состоянии. Иммануил Давидович предложил моей бабушке руку и сердце, и она согласилась на этот союз, хотя понимала, что ей будет тяжело жить с человеком без любви. А я хочу сейчас написать несколько прекрасных строчек о новом моем дедушке.

Иммануил Давидович Грушко был добрым и порядочным человеком. Умный, интеллигентный, он всю жизнь работал в торговле. Таких людей, как он в этой жизненно-необходимой отросли сейчас больше нет. До войны он заведовал бакалейным отделом гастронома на углу улиц Ленина (ул. Богдана Хмельницкого) и Театральной (ул. Лысенко). Вход в бакалею тогда был с улицы Ленина.
Иммануил Давидович любил меня, как родную. Защищал перед бабушкой, когда я не слушалась, дарил книги, а после войны покупал и чинил мне карандаши, так как я тогда много рисовала.
Я начала ходить в «группу». У нас была воспитательница Ольга Вячеславовна, закончившая Фребелевский институт. Из детства я уже никого, кроме Тани, я помнила, пока в 2001 году не встретилась с Мэри Григорьевной Кузьминой. Она тоже ходила в нашу «группу». Там у нас было пять или шесть девочек примерного одного возраста. Таня был дочкой академика Александра Владимировича Палладина. По утрам мы гуляли в Ботаническом саду, а потом шли домой, т.е. в квартиру Палладина (ул. Леонтовича №9), которая тогда находилась на втором этаже, институт биохимики – на первом этаже. Помню, в большой комнате, за длинным столом мы раскладывали лото. Вероятно, красивые и яркие картинки лото должны были иметь для детей какое-то значение.

Папа меня баловал. Ходил со мной гулять. В театре мы смотрели «Ивасика Телесика». Мне тогда все понравилось в театре: сцена, спектакль и все, что там было. Папа и я познакомились в детском театре с Марией Николаевной. Однажды она пришла к нам в гости и принесла мне в подарок много красивых кукол, вырезанных из картона. К каждой кукле прилагалось несколько красивых бумажных платьев. Я любила играть с этими куклами. На толстой картонке или просто на плотной бумаге мы в «группе» делали всевозможные рисунки (крупные цветы или мордочки кошек). А потом толстой иглой или булавкой эти картинки накалывали по линии карандаша. Дома меня тетя Паша научила красиво обметывать их по краям цветными нитками.
Одна я никогда не скучала. У меня был свой мир книг, рисунков и цветных карандашей.
Вечером мы с папой шли гулять. Искрился снег под фонарями на улице Ивана Франка. Кругом было полно детей. Папа катал меня на санках. Небольшой мороз, детский смех, возня.
Наступила весна. Бабушка Соня уехала в город Белая Церковь к своей дочери Фире и ее семье. Дядя Давид получил туда направление на работу, на аэродроме. Папа целыми днями был на работе. Я ходила в «группу», а тетя Паша занималась нашими хозяйством. Бабушка Фаня часто гуляла со мной. Она пошила мне несколько красивых шелковых платьев, перешив их из маминых. Бабушка часто рассказывала мне о маме. Она говорила о том, как мама хорошо училась, как занималась музыкой.
Прошли майские праздники с воздушными шарами, с красными флагами и песнями Дунаевского.
 

Солнце красит ярким светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся советская земля.
Страна моя! Москва моя!
Никем непобедимая.
Ты самая любимая!

Ура! У нас появился радиоприемник. Жить стало веселее и интереснее. Папа говорил, что тетя Паша и бабушка Фаня меня балуют, а он хотел сделать из меня Человека. К моему папе стала приходить девушка по имени Бэби, то есть Бэлла. Она смотрела только на моего папу, а потом садилась играть на пианино.
Ее игру на фортепиано я слушать не могла. Непонятная тяжесть давила, сжимала все мое существо. Я вспоминала песенку о птичке, которую мне часто пела мама под звучи рояля. Не понимаю, почему мое детское сердце сразу приняло Марию Николаевну, а Бэбу я возненавидела с первого взгляда.

 

11

Отцвели каштаны. Лето 1941 года. Начало июня. Папе пора жениться на Бэбэ, а мне надо ехать на дачу с «очень хорошим» детским садом. Боже! Как я не хотела ехать! Как я не хотела, чтобы папа женился на Бэбэ! Но со мной никто не считался. Бабушка Фаня выдыхает, тетя Паша сочувствует мне, но помочь мне не может.
21 июня мне исполнилось семь лет. Я почему-то не помню детей на моем семилетии. Суббота тогда была рабочим днем. Наша «группа» уехала на дачу, а мои вещи были уже сложены для поездки с детским садом, не зная которого, я уже его не любила.
Вечером к нам пришли гости. Это были папины друзья. Играл патефон. Все пели и танцевали. Потом гости долго сидели за праздничным столом. Я уснула.
Рано-рано утром всех разбудил ужасный шум и грохот. Завтракали втроем: папа, тетя Паша и я. Папа сказал, что я никуда не поеду, потому что началась война. Мы слушали речь Молотова по радиоприемнику, который вскоре запретят. Началась другая жизнь.
Жаркие летние дни. Я и тетя Паша были одни. Ели клубнику. В тот год был большой урожай этой ягоды. Ночью нас часто будили бомбежки. Тетя Паша заворачивала меня в простыню и на руках уносила в бомбоубежище. Потом мы собрали вещи и уехали. Долго ехали в «теплушках», т.е. в товарных вагонах, в город Киров. Папа ехал с нами. Он руководил эвакуацией людей в нашем поезде.

 

 

12

Июль. 1941

Увозит меня эшелон от судьбы,
Увозит куда-то в Россию…
Мелькают, мелькают, мелькают столбы
Мелькают просторы чужие.

Увозит меня от судьбы эшелон,
от той, в сентябре предназначенной пули,
Об этом еще я не знаю в июле!
Летит полукругом крутой небосклон…

Увозит меня эшелон от огня,
Увозит меня эшелон от пожара,
От Бабьего Яра увозит меня,
Чтоб после я жил возле Бабьего яра.

Риталий Заславский. Увозит меня эшелон.

Вам нравится этот материал? Поделитесь им с друзьями!